Деревня Переволок раскинулась в зарослях ивняка на правом берегу реки Наровы. Как говорят старики она всегда стояла на правом берегу реки Наровы, но её уже трижды переносили, то есть перетаскивали с места на место, «переволакивали».

В силу природных условий левый берег реки все время намывает, а правый берег смывает, и вот её дважды уже подмывало и приходилось переволакивать. Это первый вариант о происхождении названия деревни. Второй вариант говорит о том, что в этом месте суда по суше перетаскивали, переволакивали, видимо, здесь русло реки было мелкое, хотя это менее вероятно, так как нет никаких признаков того, что здесь когда-то река была мелководной. Но так или иначе это поверье, эта легенда живет и до наших дней. Сейчас в полукилометрах от деревни берег и до сих пор сохранил название «Старый одворок», вернее было бы сказать, «Старое подворье». Вот в этом, пожалуй, есть больше правды. Но этот «старый одворок» все больше и больше смывает.

Река Нарова против моей деревушки очень широкая. Сама деревня расположена половиной на берегу ручья "Разбойник", впадающего в реку и вторая половина на берегу струги, только два дома расположены непосредственно на берегу реки Наровы.

Эта струга протянулась длиной в километр. Она является как бы заливом с реки, потому что в конце её никакого протока нет. Вода в струге мало проточная, и чем дальше от реки она всё становится уже, заросла травой, тиной, осокой, ряской и кувшинками.
Перед стругой на берегу реки стояла небольшая ивовая рощица. В роще было много ворон и лазать на деревья, пробираться через заросли кустарника- это занятие нам детям доставляло большое удовольствие. Как говорил мне отец, эти ивы были высажены когда-то с той целью, чтоб во время ледохода, когда была большая вода, они защищали деревню от льда. Называли эту рощицу, да и сейчас её так называют, "Осливица". Трудно определить происхождение и значение этого названия. После раздела земель на хутора она досталась Шуваловым, те большинство этих деревьев порубили, но сохранившиеся деревья до сих пор напоминают о той золотой поре детства.

Половина деревни расположена на берегу ручья "Разбойник". Это была когда-то канава, вырытая нашими предками для того, чтобы спустить весенние и дождевые воды с покосов. Со временем её размыло и весной, когда обычная вода в реке, а следовательно много воды и в лесу, тогда вода в нашем "Разбойнике" с шумом бежала в реку. И вот, не потому ли что весной шумит вода в ручье его и назвали Разбойник. В Разбойник впадает, так называемый, "Семейный ручей". "Семейным" его называли потому, что в него впадало много ручьев и канав. Вот почему весной он был столь многоводный и шумный. Но со временем все эти ручьи и канавы заплывали, зарастали травой и кустами. Так время усмиряло своенравный нрав "Разбойника".
Верхний конец деревни был расположен на берегу струги, а нижний на берегу "Разбойника". Нижний конец разделялся "прогоном", т. е. дорогой, которая вела в леса, на поля и выходила на "Толовую дорогу", а вернее на "Тыловую дорогу". Эта дорога в годы первой мировой войны являлась тылом русско-германского фронта на этом участке. Так вот, крайний конец деревни, который находился по ту сторону "прогона" почему-то назывался "Плитоломок". Там было всего лишь 4 дома, где жили Яков Васильевич Ковалёв, Павел Михайлович Миллер, Федор Васильевич Сигареткин и Яков Петрович Кареткин. Дальше жили Шуваловы, Шаляпины, Майковы, Васильковы, Швыровы, Муровы, Богатовы, Кретовы, Гуровы, Курмины, Дроздики, Ясновы, Гучковы, Фароновы, Сытовы, Добровы, Костровы, Ёлкины, Пикалёвы, Копытовы, Тайновы, Богатовы, Поярковы.

Хочется, насколько сохранила моя память, рассказать о тех людях, среди которых прошло моё детство, где я рос, мужал. О тех простых людях, моих земляках, у которых у каждого были свои характерные особенности.

На самом краю жили Поярковы, а поскольку хозяином был Семен Петрович, то в деревне их просто звали "Сенькины". Семен Петрович Поярков долгие годы работал работником у богачей Громовых. Земли у них было больше, чем у других моих односельчан, но главное, у них был остров "Камешек", где его приёмный сын Андрей Кириллович Муравьев весной выкашивал десятки тонн сена. Семен Петрович Поярков был строгий старик, со старыми патриархальными взглядами. Был он страшно скуп, про него говорили, что он ради экономии раскалывал спички на две-три части. Был он почти безграмотный, но в силу того что он был богат, а это так уж повелось издавна, был когда-то церковным старостой, председателем правления кооператива - общественной лавки. Это наши деревенские на определённых паях создали общественный кооператив. Цены в кооперативе на товары были ниже, и это привело к тому, что местные лавки закрылись. Семен Петрович был также очень набожным. Помню, в Егорьев день, когда впервые выгоняли общественный скот на пастбище, то перед этим всё стадо обходили с иконой, а нёс икону Семен Петрович. Какой глубокий стариной веет от всего этого! Умер он уже после войны, в глубокой старости, не имея детей.
Его приёмный сын Андрей Кириллович - это была довольно яркая личность. Большой труженик, вечный шутник и балагур, лучший рыбак в деревне. Долгие годы был бессменным председателем правления пожарного общества. В годы гражданской войны служил в белой армии. Во время немецкой оккупации был старостой, но как отмечают жители, он никому не сделал зла. Даже, наоборот, подсказывал крестьянам, как лучше и меньше сдать немцам налог в виде мяса и других продуктов. Был он довольно смел, не особенно считался с немецким начальством. Но после войны он был взят органами госбезопасности, и отбыл срок (1895 год. рожд., арестован и 09.10.45, ему присудили 6 лет лагерей, несмотря на то, что в его защиту односельчане писали письмо в Верховный Суд). Умер около семидесяти лет. У меня в памяти он остался добрым, отзывчивым, весёлым человеком.

Рядом жили Богатовы. Яков Федорович Богатов был мой крёстный отец. Умер он довольно рано. И сохранилось у меня в памяти лишь только то, что был невысокого роста, очень мастеровой, тихий, спокойный человек. Семья у них была две дочери и два сына. Старший сын красавец, гармонист, умер в молодости. Хорошо помню как он лежал в гробу. После смерти моего крёстного, хозяином стал его сын Анатолий Яковлевич. Это был человек, который в любом деле любит безукоризненный порядок. Мастер на все руки и тоже большой труженик. Яков Федорович являлся двоюродным братом моему отцу. Семьи наши жили очень дружно и, я помню, как мои двоюродные сёстры Таисия и Евдокия часто помогали нам по хозяйству.

Соседями их были Тайновы: большая семья Александр Харитонович, его жена (Екатерина Степановна), мать (Матрона), как её просто звали Харитониха, была очень работящая женщина, высокого росту с бельмом на глазу. И было еще трое детей. Семья эта очень пострадала за Советскую власть. Старший брат Иван Харитонович в годы гражданской войны был расстрелян белыми в Попковой Горе. Мать Харитониха поехала за ним, выкопала труп сына и похоронила на общем Кресто-Ольгинском кладбище. В 1942 году дочь Александра Харитоновича, Руфина Александровна в Ленинграде прошла соответствующую подготовку как разведчица. На самолёте она была заброшена во вражеский тыл, вместе с отцом они собирали необходимые сведения для Советской Армии, и по рации, которая хранилась вначале дома в шкафу, а потом была перенесена в сарай на сенокос, передавали информацию на Большую Землю. Но в 1943 году они были арестованы, и, после зверских пыток, были расстреляны (о её подвиге также можно читать на этой странице, и там же в приложении). Где похоронен отец неизвестно, а Руфина Александровна похоронена в братской могиле за Тёмным садом. (У Руфины был еще младший брат Леонид, который, согласно сведениям Мемориала,  погиб на фронте в сентябре 1942 года в Мгинском районе Ленинградской области).

Рядом жили Пикалёвы. Афанасий Игнатьевич Пикалёв был родом из деревни Втроя. Ничем не примечателен - простой сельский труженик. Жили они бедновато, так как земли было мало. Афонасий был участником первой мировой войны и, помню, как он занимательно и интересно рассказывал о боях на русско-германском фронте. Был у него единственный сын, который погиб в годы Великой Отечественной войны, много воевал и совершил боевых подвигов. (Тут время напутано - на самом деле у Пикалева было три жены: от первой был сын Андрей и дочь Александра, а от третьей Николай, который прошел всю Великую Отечественную войну, воевал под Сталинградом, был разведчиком и умер в октябре 2001 года. Старший Андрей замерз и умер во время службы в эстонской армии. Афанасий действительно воевал в первую мировую войну, был ранен в ногу и его комиссовали. Работал в Питере, где клал мостовые).

Тут же рядом жил Сергей Копытов. Земли у них не было. Сам хозяин всю жизнь столярничал, а его жена всегда работала у Пояркова в домработницах. Звали хозяина "фуган" - это столярный инструмент. Был этот человек страстным рыболовом, он вечно в летнее время с удочкой сидел на Поповке. Этот берег и покос принадлежал попу нашего прихода, отцу Андрею. А жена его "тетя Фенька" (Феодосия) была большая труженица, вся её жизнь прошла в тяжёлых крестьянских трудах.

Следующий дом принадлежал Василию Романовичу Елкину. Стоял это дом на пригорке, большой высокий дом. Семья Василия Романовича жила бедно. Сам он являлся вечным предлогом для шуток и подструниваний деревенских жителей.
Особенной чертой его характера было спокойствие. Казалось бы ничто не могло его вывести из равновесия. Вечно спокойный, неторопливый, уравновешенный человек.
Его единственный сын Петр Васильевич погиб на фронте в годы Великой Отечественной войны (поиск по Мемориалу не дал однозначного ответа, но наиболее вероятна дата гибели 31.12.1942, сквозное пулевое ранение живота).

Костровы, как в деревне их называли Костины, по имени старика Константина. Было в этой семье: дед (Константин Андреевич), бабка Костюшиха (Ирина), сын Михаил, его жена (Александра Даниловна) и четверо детей (или пять? Николай, Людмила, Мария, Леонид, Ефросиния). Всего восемь человек.
Старик был высокий, весь как лунь седой и очень ворчливый.
Осталась в памяти бабка Костюшиха. Эта бабка была, каких немало было в русских деревнях. Все деревенские новости первой узнавала она. Любила приврать. Деревенская сваха, вроде Феклы Ивановны из пьесы Гоголя "Женитьба". За словом в карман не полезет.
Она часто работала у нас в поле и я, будучи мальчишкой, любил слушать этот простой деревенский, пусть порой и привранный разговор. Это было обычно, когда на поле жали овёс, пшеницу и т.д. До сих пор сохранились в памяти и черты ее лица. Большая семья, недостаток, всякие семейные неполадки вызывали очень часто в семье семейные скандалы.
Михаил погиб в годы войны (Мемориал не дал сведений, в начале войны учет погибших был крайне плох), а один из сыновей подорвался на мине после войны. Михаил до войны был очень активным партийным деятелем в городе. В начале войны вступил в истребительный батальон, но погиб при каких-то загадочных обстоятельствах.

Добровы. Большой старинный дом смотрел всеми окнами на дорогу. Таких домов в деревне было немного. Обычно дома стояли боковой стеной, так сказать торцом. Семья была тоже большая, шесть человек. Хозяин Кузьма Филиппович с женой (Анастасия Самуиловна), четверо детей (Сергей, Василий, Николай и Нина), да у старшего сына была еще жена и двое детей. Так что всего девять человек.
Хозяин Кузьма, а в народе его звали просто Филюков дядя Кузька. Помню его: небольшого роста, плечистый, страшный матерщинник, не прочь в пьяном виде был подраться, весь заросший бородой и пропахший табаком.
После раздела на хутора, он взял хутор на "Язвенной". Язвенная - это от слова "язва" что ли, не знаю, но и до сих пор, это место называют так. Думал Кузьма Филиппович, что три взрослых сына, что можно будет много разделать земли, покоса, но сыновья не захотели жить на хуторе, уехали в город, и жил наш Кузьма один в лесу, как волк и не всегда сытым.
Старший сын Сергей тоже не оставил после себя доброй славы. Это был самый настоящий деревенский вор. Всё, что было можно, он воровал у своих односельчан. Второй сын Василий умер рано, третий сын Николай погиб в Ленинграде в блокаду. Сестра их Нина в раннем возрасте умерла от туберкулёза.
Помню у них была большая, очень умная черная собака, которую звали "Цыган". Мы дети очень любили её, она нас никогда не трогала. И вот однажды человек, у которого вместо сердца, видимо, был булыжник, застрелил нашего "Цыгана". Помню, мы дети ходили смотреть труп своего друга "Цыгана". Как мы жалели его, какое это было горе для нас, какой тяжёлой болью отозвалось это в наших сердцах. Один короткий выстрел, направленный безжалостной рукой, и не стало нашего друга.

Сытовы. Это уже были наши соседи. Большая взрослая семья. Хозяин Ефим, его жена тётя Настя, четыре сына и две дочери (Надежда и Зинаида). Правда, старший сын жил отдельно в Таллине (Николай, второй по возрасту). Второй сын Михаил (он самый старший) был женат, у него было тоже трое детей. Позже он отделился. Отец их, а это было очень давно, я чуть-чуть помню, покончил жизнь самоубийством, в гумне повесился. Подобные случаи в деревне являлись большим событием. Наводили на людей какой-то страх, уныние, люди долгое время жили под влиянием этого события. Третий сын (точнее четвёртый) Александр был довольно странный, и, даже, в какой-то мере опасный человек. Еще в детские годы, в школе учитель за шалость его немного побил, так он на другой день поджёг дом своего учителя.
В годы гражданской войны они с братом Дмитрием где-то нашли винтовку и патроны, и от гумна стали стрелять по трубе своего дома, но прицельную рамку поставили неправильно и во дворе убили свою молодую лошадь. В 1926-27 годах он служил в эстонской армии, и перейдя границу ушёл в Советский Союз. Там он пробыл года 3-4, потом вернулся, отслужил свой недослуженный срок и пришёл домой (архивные данные проливают свет на эту историю: 11 июня 1929 года он самовольно покинул службу и перешел границу в Сов .Россию недалеко от Переволока. Там он был арестован, отобрали военное обмундирование и удостоверение личности и продержали под арестом сначала 1,5 месяца в Гдове, потом 4 месяца в Ленинграде. Затем оправили в город Кузнецк в Сибири, где он работал в лесной промышленности до 10 августа 1930 года. Оттуда он уехал в Гдов, намереваясь вернуться назад в Эстонию, но идя пешком по дороге вдоль Чудского озера, его арестовали бдительные советские матросы. Он назвался Кузнецовым, сказав, что приехал на поиски работы. 20 октября его направили в Ленинград, где он сказал, что недавно тайно перешел границу из Эстонии, так как очень хочет жить в Сов. Союзе, так и не назвав настоящего имени. В итоге его выслали назад в Эстонию, где 15 мая 1931 года в Нарве его пьяного в парке, арестовал полицейский. Итогом похождений было 3 года штрафроты и обязательство в выплате 88 крон 20 сентов за утраченное казенное имущество). В 1940 году жил в Нарве, в начале войны поступил в Нарвский истребительный батальон и, как рассказывали очевидцы, геройски погиб у пулемёта "Максим", уничтожив много живой силы противника (опять-таки нет сведений в Мемориале).
Второй сын Дмитрий (третий сын), которого все просто звали Митя, был немного недоразвит, но большой труженик, и бессменный деревенский пастух и конюх. Вообще, нужно отметить, что вся семья были большие труженики, но прокормится с такой семьей на небольшом клочке земли было очень трудно, и поэтому жили они бедновато.

Фароновы
В нашей семье были дедушка, бабушка, три сына и пять или шесть их детей. Мой дядя Саша, по рассказам отца то ли в 18-ом, то ли в 19-ом году, отделился от семьи и уехал в Петроград. Все остальные жили одной семьей. У нас был большой, добротный, зеленый дом на две комнаты и небольшой "чулан", так называли небольшую комнату, где хранились частично продукты, одежда и разный деревенский, крестьянский скарб.

Нашими соседями с другой стороны были муж и жена Гучковы. Очень хорошо запомнил их жизнь. Сергей Васильевич был очень такой щепетильный человек. Везде и всюду, и в поле, и в огороде, и в саду, и у дома у него был идеальный порядок. Его жена тётя Дуня (Авдотия) была тоже большим тружеником, хотя Сергей Васильевич больше любил командовать женой. Детей у них не было. После войны тетя Дуня заболела и умерла в 1946 или в 1947 году.
Сергея же Васильевича постигла очень тяжелая участь. Сам он был больной, и попросил одного мужчину помогать ему. И вот однажды ночью, этот человек совершил тяжкое преступление. Топором убил хозяина и, обокрав его, скрылся. Поскольку они были наши соседи, то я часто бывал у них, помогал пилить дрова, и жили мы с ними неплохо.
Когда-то на их подворье жила тётя Феня. Я немного помню этот дом. Изба у неё была большая, и у ней всегда собиралась молодёжь на "супрядки" и на вечеринки.
Рядом с домом Сергея Васильевича проходила канава, ныне вся заросшая кустами.

Ясновы. Соседями Гучковых были Ясновы, или как их попросту в деревне звали Колдуновы. Старик в этом доме был Григорий, а почему их звали Колдуновы, я не могу сказать (это была их дореформенная фамилия, также можно читать

Рядом с Ясновыми жила семья Дроздик. Хозяин дома был Михаил Михайлович, и поэтому их звали Михайловы, а самого хозяина Михац. Это был довольно интересный человек. Звали его еще "хохлатая голова", потому что у него была на голове большая копна волос, которые никогда не причёсывались. Или еще его звали "эсермус". Когда-то в годы революций он о себе сказал, я говорит "Эсер". Так с тех пор его и звали "эсермус". Семья у них была большая, надо было как-то жить, и вот он построил вначале баржу, которую назвали "Лена", потом маленькую баржу для перевозки навоза в Скарятино на поля, так как после раздела на хутора земля им досталась земля в селе "Скарятино", что в 7 км от Переволока. И, наконец,он построил большую, плоскодонную баржу, которую назвали "Слава". Это его изобретение, поскольку до этого плоскодонных барж не строили. Сам он организовал изделие железных "Скаблиц". Когда в барже одна доска подгонялась с другой, то между этих досок делалось такое углубление. Эти углубления набивали просмолённой паклей, сверху накладывалась узкая лучина и всё это прикреплялось вот этими "скаблицами". На этих баржах работали его сыновья, а сыновей у него было четверо, и ещё наёмные люди. Любил он выпить и, когда он был пьян, то всегда предлагал свои услуги "погадать на руке". Рано утром у него всегда на столе стоял самовар, любил он почаевничать. Старший его сын Александр, позднее отделившийся от семьи, жив и сейчас, очень спокойный, рассудительный и умный человек, но в последние годы тоже стал баптистом.
Следующие сыновья были Петр, Иван, Виталий. Иван Михайлович мой друг детства, умер в 1967 году. Было у них ещё две дочери Зинаида Михайловна и Ефросина Михайловна. С Иваном Михайловичем прошло всё мое детство, юность, молодость. Были мы с ним неразлучные друзья. И сколько было у нас с ним разных детских проказ и шалостей. В 1937-1938 гг мы вместе служили в рядах Эстонской армии.

Родился я и раннее мое детство прошло у меня в том доме, где после раздела, остался жить мой дядя Андриан. Было у него три дочери и сын. Старшая дочь Зинаида умерла в раннем детстве, вторая дочь Татьяна умерла от туберкулёза лет 20-ти (было еще две дочери - Александра и Анфиса), а единственный сын погиб в партизанах в 1944 г. (Мемориал - Михаил Курмин, рядовой, политрук роты, п/отряда, убит в бою 03.03.1944, из рассказов известно, что будучи засланным с заданием на оккупированную территорию, пошел на знакомый хутор в Эстонии, где когда-то до войны пилил лес, там и был убит очередью из автомата). Жил он бедновато. И помню, основная причина тому была в том, что у него почему-то не водились лошади, как говаривали, не шли ко двору. То лошадь падёт, то лошадь окажется с "затоном", а это значило, что лошадь своенравная, упрямая с причудами. То лошадь окажется больная или еще какая-нибудь. Лошади у него менялись очень часто, и это очень плохо отражалось на ведении хозяйства, вечно он был в долгах. Одно время он торговал в общественной лавке, и тут его тоже постигло несчастье, оказалась недостача и пришлось выплачивать.
Когда приходилось работать в лесу или на барже, то помню, как он нас с Михаилом держал в ежовых рукавицах, как он нас и за дело и без дела, ругал. Ругался он мастерски со смаком. Был дядя Андриан, так сказать, народным человеком.
Помню, его часто в обществе выбирали старостой. Когда мы работали на баржах, а это было примерно в 1935 г., то несколько барок забастовали, и эту забастовку возглавил дядя Андриан. В годы войны, когда деревня наша была под оккупацией, то к нему стали приходить партизаны, и он по их заданию, собирал сведения и передавал партизанам. Когда в феврале 1944 года немцы сожгли весь край, жители наших деревень жили в Кингисепском р-не, и дядя Андриан был уполномоченным от Эстонского правительства среди местного населения. Жена его Ольга Филипповна была большая труженица, и все хозяйство, в основном, лежало на ее плечах. О ней можно сказать словами из песни "В горе молчаливая, в праздник хлопотливая".
Умер он в 1955 году, тяжёлая, трудовая, полная невзгод была у него жизнь, он он был как говорят "безунывным". И все невзгоды он переносил довольно легко. А скорее это было только поверхностное впечатление, ведь разве можно безболезненно перенести смерть дочерей и гибель единственного своего сына Михаила.

Андрей Васильевич Гуров
Был он соседом Андриана. Между их домами была большая площадка. Жил он вначале в старом доме. Была у него мать "баба Марина" (Марина Минаевна), или, как мы детишки её еще дразнили, "баба барон". И сколько связано воспоминаний раннего детства с этой доброй старушкой. И сейчас уже больше чем через 50 лет воспоминаешь, и становится стыдно за себя, зачем мы так нехорошо поступали, зачем мы дразнили её и нарушали её покой. Но помню, как она нам детям рассказывала разные страшные истории про "причуждения", про "бесов и недобриков". И мы, затаив дыхание, с каким вниманием слушали её.
Жена Андрея Васильевича — Клавдия, очень красивая женщина. Было у них много детей, но они почему-то рано умирали. Остались в живых только Борис и Руфина.
Земли у них было мало, всего лишь полнадела. После раздела на хутора, достался ему за деревней хутор, который назвал "Диканька". Если это название взять от слова дикая, то его участок был действительно диким, там рос дикий бор и низкорослые сосны. И вот Андрей Васильевич весь этот лес спилил, пни выкорчевал и разработал поле. Это был тяжелый, примитивный ручной труд. А земля то там оказалась подзолистой, малоплодородной. Своего хлеба у него всегда хватало только до Рождества. Хлеб нужно было покупать, а откуда взять деньги? И вот основным заработком Андрея Васильевича была дранка лучины. Он у себя в бане смастерил станок, и драл на продажу лучину для покрытия крыш - дранку. В начале нужно было заготовить в лесу сосновые или осиновые бревна, привезти из лесу, распилить, окорить, расколоть, и тогда лишь только можно было приступать к изготовлению лучины. Обычно драли лучину вдвоем, а он это делал один.
Интереснейший это был человек. Образование было у него, наверное, три или четыре класса. Но, несмотря на это, он был очень любознателен. Он вечно читал книги, любил поговорить о, так сказать, высоких материях, его "камнем преткновения" была религия. Страшно ненавидел попов, монахов, монахинь и всякого рода священнослужителей. О, каким гневом он распалялся при упоминании этих "долгогривых жеребцов".
Был у него первенец сын, которого он назвал Арием, а в истории церкви "Арий" на каком-то церковном синоде пошёл против большинства высших духовных сановников православной церкви, и за это он был отлучен от церкви. И вот, Андрей Васильевич "назло" всем церковнослужителям, назвал своего первенца сына Арием. Мальчик, будучи еще ребёнком, умер. В годы гражданской войны он сражался в рядах Красной Армии. Любил рассказывать о действиях Красной Армии. Он сам раньше говорил о себе: «вся моя вина в том, что я люблю Красную Армию и ненавижу попов».
Я будучи мальчишкой часто приходил к нему, и у него всегда находилось рассказать что-нибудь интересное. Всегда у него были географические карты, какие-то книги по философии. Он пытался узнать, изучить учение греческих философов: Сократа, Дионека, Платона. Для меня Андрей Васильевич был первым учителем, человеком, который первый посеял в моей душе семена любознательности и жажды к знаниям. Это ему я обязан тем, что я несмотря ни на какие трудности, получил высшее образование. Когда-то еще в годы Эстонского правительства у него на губе была операция. После войны ему в Ленинграде снова делали операцию под подбородком, после чего у него рот был немного скошен.
В годы войны Андрей Васильевич был призван в ряды Советской Армии. Семья жила в одном из Приволжских сел. Там умерла его жена, и остались без матери его дети Борис и Руфа. И вот в 1944 году моя жена на какой-то станции подобрала их и привезла к их дяде Якову Васильевичу Ковалёву в Кингисепский р-н, где они жили после эвакуации.
После войны он снова женился, и его вторая жена тётя Дуня была доброй души человек, и стала настоящей второй матерью его детям. Примерно в 1962 году он скончался от рака горла, похоронен он на Ивангородском кладбище, и в венке с фотографии смотрит все тот же весёлый жизнерадостный Андрей Васильевич.

Семья Кретовых. Это была, так сказать, благополучная семья. Хозяин семейства был Ефим Григорьевич и его

Богатовы. Это была большая семья. Два брата Яков Фёдорович и Фёдор Фёдорович Богатовы. У старшего

Семья Ефима Мурова-Муравьева
Настоящая фамилия его была Муравьев, а народе его звали Муров или Хима Муров. Если я писал о замечательном, добром человеке Федоре Федоровиче Богатове, то Ефим Кириллович Муравьев был явная противоположность. Этот человек не оставил после себя доброй памяти. Про него говорили в народе, что первую жену он отравил, под угрозами убить, если она не выйдет за него замуж, Потом он вторично женился на нашей деревенской красавице Екатерине Филипповне из семейства Добровых, о которых я уже писал. Всячески издеваясь над ней, избивая её, он довел свою жену до того, что она рано умерла от туберкулёза.
Будучи еще молодым он без всякой причины на деревенской гулянке зарезал молодого парня из соседней деревни. Ходили слухи, что на его совести было убийство где-то в Эстонии. Отбывал он срок наказания за то, что поджег гумна у соседа Петра Шаляпина.
И последнее его злодеяние во время драки в Троицын день, он зарезал ножом своего односельчанина Андрея Ермолаевича Липина. О Ермолае Липине я ничего не писал, но должен сказать, что о нём очень хорошо отзывались жители деревни. Жил он в маленькой избёнке вместе с женой Дореей. Жил он бедно, но никогда не унывал. Звали его в народе почему-то "Лапсай". Когда он служил в армии, то он был каким-то военным фельдшером. Вот свои небольшие знания в области медицины он всегда отдавал людям. Бывало, кто бы чем не заболевал в деревне, всегда бежали за Ермолаем.
Так вот, этот добрый человек тоже стал жертвой этого страшного человека "Химы". Я очень хорошо помню этот день. Я мальчишкой рано утром гнал коров в поле, и вот за деревней на траве протянулась кровавая полоса, а в канаве лежал труп Ермолая, а рядом сидел мой дядя Андриан и говорил хорошие слова, жалея убитого "Ах, ты мой, Лапсаюшка", - говорил мой дядя. Это было страшное зрелище, и какое тяжёлое, неотразимое впечатление произвело оно на мою детскую душу.
Его родным братом был Андрей Кириллович, а это был прекраснейший человек. После раздела земель на хутора он жил, я имею в виду Ефима, недалеко от деревни на хуторе, женившись в третий раз. После войны он жил в Нарве, торговал в лавке, и проторговавшись, сел в тюрьму, и там, как ходили слухи, был убит заключённым. Так бесславно окончил свой жизненный путь этот человек, руки которого неоднократно были испачканы человеческой кровью. В простой деревенской жизни людей судят по добрым и плохим делам. И об этом человеке никто не вспомнит с чувством уважения и жалости. Он был как злой гений, все его боялись, и одно его имя "Хима" вселяла в сердца людей страх и ужас.

Швыровы. Вот эта семья была поистине несчастна. В годы гражданской войны погиб хозяин дома Василий Захарович. И на руках его жены и матери Василия Захаровича (Матрона Силантьевна) осталось пятеро детей мал-мала меньше. И это было в 1920 году, когда в стране полыхало пламя гражданской войны. Хозяйкой дома стала Александра Никаноровна - умная, рассудительная и весёлая труженица, яркий образец настоящей русской женщины. Сколько горя, забот, лишений и тяжёлого мужского труда легло на её женские плечи. Нужно было вырастить такую семью. А это значило всех накормить, напоить, одеть, обуть и выучить. И всё - и хлеб, и одежду, и соль, и керосин, все нужно было как-то добыть с земли. Напахать хлеба, накосить сена, заготовить дрова, починить крышу, купить соху, борону, телегу, дровни. И на всё это еще требовались копейки, а где заработать деньги, откуда их взять? Кроме того, еще нужно было уплатить налоги "головные" и "поземельные". И невольно вспоминаются слова поэта Некрасова "мало слов, а горя реченька, горя реченька бездонная". Сейчас, в наши дни, даже трудно представить, как только мог всё это вынести один человек. Причем нужно отметить, что в такой большой семье был один мужчина, а этому мужчине было всего лишь четыре года! А в крестьянстве ведь было много мужской работы, где требовался тяжёлый труд, большая физическая сила. И только благодаря рассудительности, расчёту, когда каждое дело было заранее продумано, хозяйство велось, не падало, а когда подросли дети, то понемногу стало и подниматься. Ведь все дела в крестьянстве и большие, и малые, все делались только физическим трудом. Никакой техники не было. Сейчас наши внуки и дети, разве могут они представить, что поле пахали плугом, что рожь и пшеницу обмолачивали цепами, а вернее "приузами", они и понятия не имеют, что такое "приуза", "мялка", "пружинка", "серп". Все эти названия крестьянских орудий труда ушли в прошлое. А разве в те года мог крестьянин обойтись без них, мог бы существовать без этих "приуз" и "мялок". Все эти виды труда, названия этих крестьянских орудий труда вызовут у нашей молодёжи улыбку, а может быть, и насмешку.
Было в их семье дочери: Елизавета, Ольга, Ефросиния, Кира и сын Иван. Одна из сестёр - Ефросиния умерла от рака. Особенно тяжёлое положение сложилось у Ивана. В годы войны он партизанил в лесах Эстонии, после войны он работал парторгом волости. Однажды, выполняя очередное задание, он наступил на мину и ему оторвало ногу. Пришлось ему перенести три операции. При родах умерла жена, оставив двух малолетних детей. Потом у него обнаружился туберкулёз легких, снова операция. Да, поистине, "одна беда не ходит", или "где тонко там, и рвется". Через несколько лет ему снова пришлось перенести тяжелую операцию на желудке. Удалили 2/3 желудка. Так одна болезнь, сменилась другой, более тяжелой. Но несмотря на все столь тяжкие переживания, этот человек сохранил бодрость духа, веру в свои силы и жизнерадостность. Будучи молодым, это был страстный рыбак и охотник. Знал все рыбные места по реке Нарове, знал, когда какую рыбу нужно ловить, все заложенные природой повадки рыбы, и все рыболовецкие снасти.
Внимательно присматриваясь и изучая жизнь этого человека, просто приходится удивляться той нравственной силе, той силе воли заложенной в нём. Порой я думаю - это яркий образец мужества, выносливости и духовной силы человека. Сейчас он на пенсии, дети от первой жены уже выросли, растут внуки и маленькая дочь от второй жены.

Васильковы. Соседями Швыровых были Васильковы, или как их по деду Даниле звали Даниловы. Была у них Данилина - жена умершего Данилы, или как её в народе звали "Кровинушка" (Марфа Яковлевна), так как она часто любила упоминать это слово. Дожила она до 103 лет - таких долгожителей не знал наш край. Сын её Егор Данилыч был хозяином. Старший сын Петр погиб в годы гражданской войны, матросом на корабле Балтийского флота. Был он женат на девушке финской национальности и у них был мальчик. Но после гибели отца, в скором времени, умерла мать, и этот мальчик остался круглым сиротой. Тогда бабушка Данилина поехала в Финляндию, забрала сироту и привезла в деревню, где он рос и воспитывался у дяди.
Борис Петрович Васильков тоже был моим другом и сверстником. Все лучшие годы жизни - молодость прошли вместе. В 1937 году он нелегально перешел границу Советского Союза, там он получил срок наказания, много перенес и вернулся на родину в 1946 году.
Жена у Егора Даниловича была из соседней деревни. Земли у них было не много, жили они не богато, но Егор Данилович был очень трудолюбивый и изворотистый человек. В тридцатых годах он работал на "Багорной" по углублению реки Наровы, и это была довольно выгодная работа. Трудился этот человек до семидесяти лет, и трагически погиб на железной дороге под поездом.

Майковы Рядом жил Егор Семенович Майков. Отец его Семен, погиб в первую мировую войну. Мать была Мавра, жена Антонина из соседнего дома. Детей у них не было. Немного помню еще мать Семёна "Самушиху" (Ирина Трофимовна).
Егор Семенович после войны был моим соседом, и я очень хорошо его знал и помню. По-своему это был тоже интересный человек. Жил он всегда бедновато, как-то не умел он вести хозяйство. Земли у него было мало, после раздела на хутора ему достался хутор - это чистый желтый песок, где ничего без навоза не родилось. И назвал он свой хутор "Огонёк". Там в жаркое и дождливое лето всё горело. Большой частью он рыбачил, и уходил на заработок в город. Рыбак он был отменный, с ним можно было часами говорить о рыбалке.
Была в нём какая-то странность. Во время разговора любил он как бы похвастаться своим уменьем и знанием, а это у него не получалось, и у других людей вызывало смех и неприязнь. Но человек он был исключительно простой и большой душевной доброты. О таких людях говорят, он последнюю рубаху отдаст. Похоронил он вначале бабушку, потом мать, потом жену. После войны нужно было строить дом, и все-таки к концу своей жизни он построил его, но не долго он в нём пожил. В начале у него была операция на желудке, а потом его парализовало, и умер он в больнице от сердечной недостаточности. Прожил он 67 лет. Не сладкая у него была жизнь.
После войны, после смерти первой жены, он женился вторично. У этой женщины было трое детей. И вот одни обвиняли его, мол стал воспитывать чужих детей, да еще старушка - мать жены. А ведь если посмотреть и разобраться с точки зрения человечности, так разве он поступил плохо, взяв на воспитание трёх сирот, разве это не благородный поступок? Но в деревне мало кто понимал и признавал благородство его поступка. Больно в деревне живуча эта материальная сторона дела, во всем, в первую очередь, хотят видеть какую-то выгоду.

Шаляпины Рядом с Егором Семеновичем жила семья Шаляпиных. Было у них: старик Сидор Григорьевич, его жена, которую просто звали Сидориха (Пелагея), их сын Петр Сидорович, его жена Зинаида Михайловна и единственная дочь Нина Петровна.

Шуваловы Рядом жили Шуваловы. Хозяин Дмитрий Филиппович, его жена, её звали просто "Паня" (Прасковья), а сам хозяин звал жену "Матица". Было у них два сына - Иван и Павел, и дочь (Антонина). У старшего сына было трое детей. Итого девять человек. Жили они небогато, земли было мало, родила она плохо. Не считались они хорошими крестьянами. Был у них сад, ульи. Любили заниматься охотой, рыбной ловлей, и имели свою баржу, которую звали "Волга". Особенно был по-своему интересен Иван. Это был страстный охотник и на лисиц, и на зайцев, и на глухарей, и на уток. Охотникам всегда присуще прихвастнуть, приврать, и он в своих рассказах про охоту и про рыбалку частенько врал. А уж поговорить он любил. Водился за этой семьей и такой грех. Были они, как говорят, "не чисты на руку". Замечали их в воровстве леса, не стеснялись они украсть из сетей чужую рыбу, да и всё что "плохо лежит". Самого хозяина звали "Митос" или еще "Дыра". Любил он выпить и на свои, а больше всего на чужие. Часто говорил он: "Деда без вина не уговоришь".
Павел был года на два младше меня, и детство моё тоже частично прошло с ним. Умер он в войну довольно в раннем возрасте, оставив после себя троих детей. Помню в детстве мы часто собирались у них играть в карты в "подкидного". Умерли "Митос" и его жена, умер Иван-Шувал, умер Павел, и умерла их дочь Антонина. Сейчас на этом подворье живет сын Ивана Николай. Мужчина средних лет. Человек не имеет никакого образования, даже читать и писать не умеет, но своё хозяйство он ведет неплохо. Дом у него, как говорят, "как игрушка", вокруг дома идеальный порядок, сам он не пьет, не курит, но тоже пользуется славой "нелюдима", на колхозных работах всегда был позади, любит всё делать один, и его образу жизни никто не завидует.

Кареткины. Следующий дом принадлежал Кареткиным. Хозяин Яков Петрович, его жена Елена. Две дочери Антонина, Надежда (Анастасия) и сын Борис. Яков Петрович всегда работал в Нарве поваром, и это был, пожалуй, в основном, источник их жизни, так как землю обрабатывали плохо, урожай был слабый. Мне было, наверное, лет 12, когда они продали землю, дом и, купив в Нарве домик, переехали в Нарву. Яков Петрович и его жена уже давно умерли. Старшая дочь Антонина давно умерла. Надежда умерла года два назад, а Борис погиб в годы Великой Отечественной войны (согласно Мемориала - рядовой 1921 г., пропал без вести в ноябре 1944 г.). И сейчас живут только дети старшей дочери в г. Таллине. Яков Петрович был участником русско-японской войны. Дом их купил Яснов Александрович Григорьевич, о котором я уже писал. Помню дом у них был большой, покрашенный в красноватый цвет.
И так уж было принято, что в котором дому жили девушки, то у них всегда собиралась молодёжь.

Сигареткины. Рядом жили Сигареткины
Фёдор Васильевич, его жена Матрёна, и единственный сын Григорий. В тридцатых годах он женился, взяв себе в жену девушку из соседней деревни. Было у них двое детей - Борис и Зоя. В годы войны он был призван в Советскую Армию, но, как ходили слухи, под Великими Луками пропал без вести.
Фёдор Васильевич был мастеровой человек, плотник, столяр. Когда-то он работал в Нарве на кирпичном заводе у Пантелеева на Поповке, позже он на своем хуторе "Любимец" построил небольшой завод, смастерил какую-то машину, и изготовлял кирпич-сырец. Был он большой труженик, любил выпить, много курил, и умер после войны довольно рано. Жена Григория после войны долгие годы работала дояркой, и тоже рано умерла. Сейчас в послевоенном доме живут Борис с женой и с дочерью.

Миллер. Эту фамилию они приняли позже, а поскольку хозяином был Павел Михайлович, то их просто звали Павловы. Семья у них была небольшая и, как говорили, работящая. Сам хозяин Павел Михайлович, его жена тетя Анна, сын Иван и две дочери Наталия и Настасия. Дочери вышли замуж. Павел Михайлович рано умер. Тетка Анна дожила до глубокой старости. О ней мне хочется сказать особо. Про нее в народе ходили слухи, что она умела "ворожить", "колдовать", пожалуй, это была ложь, а вот что касается того, что она многим помогала в смысле оказания первой помощи, то это верно.
Нужно сказать, что в те годы никаких врачей в деревнях не было. Единственно, это в районном центе в селе Скарятино была аптека. Аптекаршей была Евгения Александровна, и, если кто чем заболевал, то обращались к ней, но это было за 6 километров от нашей деревни, и поэтому, если у кого случалась какая болезнь, то сразу шли к тётке Анне. Умела она вставить вывих, была массажистка, да и многое другое. Были у нее разные лечебные травы. Все свои лечебные процедуры, она сопровождала какими-то "наговорами", "пришептываниями". Мне лично она много помогала. Вывихнул плечо, помогла тетка Анна, растяжение жил в ноге - тоже она. Иван Павлович был хороший человек, общительный, весёлый, немного разбирался в моторах и, поэтому после войны, работал мотористом у молотильной машины. Наверное, в деревне никто не мог сказать про него что-либо худое. Умер он в 1951 году. Наталия или, как её в деревне просто звали, Насташка Павлова, выйдя замуж за Василия Панфилова в соседнюю деревню Заборовье, вскоре умерла. Анастасия Павловна вышла замуж в деревню Смольницы, но после войны её муж умер, и она переехала в деревню Переволок, и сейчас живет в том доме, где и родилась.

Семья Ковалёвых. Последний дом, на самом краю деревни принадлежал Якову Васильевичу Ковалёву. Семья у них была небольшая. Сам хозяин Яков Васильевич, его жена Мария Сименовна, сын Александр Яковлевич, и его жена Ольга Андреевна.
Домик был небольшой, но очень красивый, покрашенный в зелёный цвет.
Якова Васильевича в народе звали "Яковушка" или "Якуня". Среднего роста, сухонький. Это был большой мастер. Он был кузнец и токарь по дереву, и столяр. Всё, что нужно для своего хозяйства, и для своих односельчан, что касается кузнечного дела, все они со своим сыном делали в этой кузнице. Для деревенских хозяек изготовляли прялки. Хутор у них был прямо за домом, и благодаря тому, что землю держали в порядке, обрабатывали и удобряли как положено, в последние годы эта малоплодородная земля стала давать неплохие урожаи.
Была у них и барка вместе с Андреем Васильевичем, и называлась она "Чайка".
Помню такие случаи, когда в школе нас заставляли стричь волосы, а машинка была у Александра Ковалёва. И вот мы ребятишки ходили к нему и просили, чтобы он постриг наши головы, а он за это заставлял нас становиться на колени. Играл он на гармони и, как он сам рассказывал, в детстве он был большой проказник. Чего только они не выдумывали и не творили с моим братом Петром, а были они закадычные друзья.
Сама хозяйка Мария Симонова была высокая дородная хозяйка, но очень весёлая и добродушная.

Вот, пожалуй, и всё в основном, что я хотел сказать о моих односельчанах, о людях, среди которых я вырос, и с кем было связано моё детство, юность и молодость.

Школа и Народный дом

Учительница наша, Мария Федоровна, была умная, добрая и энергичная женщина. Помню, она среди нас учеников завела такой порядок, сколько бы раз в день мы её не встречали, мы обязаны были, скинув шапки, приветствовать её. Учила она нас четыре года, с 1924 по 1928 годы.
Необходимо отметить её огромную заслугу в деле организации культурного отдыха на селе. По её инициативе в начале было создано культурно-просветительное общество. Молодёжь ставила небольшие спектакли и выступала в школе, но вскоре назрел вопрос о новом более просторном помещении. Мария Федоровна сумела организовать наших мужичков, на общественные деньги купили неподалёку у хуторянина Лунина скотный двор, перевезли его и построили народный дом.

Со временем построили еще два помещения, сцену, крыльцо, туалет. Уже позже, внутри зрительного зала стены и потолок обшили тёсом, покрасили масляной краской. Народный дом стал поистине очагом культуры деревни. Туда шли и стар, и млад.

В те годы другие формы культурно-массовой работы не проводилось. В основном, это были постановки больших и малых пьес. Когда ставилась премьера, то на спектакль шли все. И мужчины, и женщины, и старики, и дети. Это был какой-то праздник. Помню, ставили пьесы А.Н. Островского «Бедность не порок», «Свои люди — сочтёмся», «В чужие сани не садись», «Гроза» и многие другие. «Женитьба» Гоголя, «Власть тьмы» Л. Толстого, «Вторая молодость» Невежина, «Каторжник», «Волчьи зубы», «Сиротка-страдалица», «Безработные» С. Белой, «Человек предполагает, а Бог располагает», «Сила любви», «Полтава» - Пушкина и многие-многие другие.

С каким подъёмом, дружно все взялись за строительство Народного дома. В строительстве принимали участие все - и мужчины, и женщины, и дети. Вообще, люди нашей деревни отличались дружбой и сплочённостью. Народный дом стал поистине очагом культуры. Кроме спектаклей устраивались чайные вечера, литературные суды, танцевальные вечера, лекции.

Еще до народного дома, в школе показывали так называемые «туманные картины» - через «эпидиаскоп» на белом полотне показывали картины из русской жизни, о борьбе с алкоголизмом и др. В эти вечера в школе собиралось столько народу, что, как говорят,

«Яблоку упасть негде было». Это говорило о том, что люди жаждали знаний, людям была необходима духовная пища. И нужно сказать, что с постройкой Народных домов жизнь изменилась. До этого молодёжь соседних деревень в праздничные дни, на гулянках, дралась друг с другом, а когда появились народные дома, когда со сцен зазвенело слово наших писателей, драматургов, поэтов, когда люди увидели что-то новое, прекрасное, люди стали понимать, что вокруг них убогая деревенская жизнь. Есть много большого и прекрасного, и они стали чище, стали стыдится своей серости, стали приобщаться к истокам литературы и искусства, жизнь на селе сразу заметно изменилась в лучшую сторону.

Спектакли ставили с молодежью, в основном, без всякого руководства. Сами выбирали пьесу, распределяли роли. Роли переписывали и заучивали. После двух-трех месяцев репетиций, назначалась генеральная репетиция, и спектакль ставился перед зрителями.

Костюмы шили и собирали своими силами, гримировались и декорации устанавливали тоже сами. И только, к большим праздникам, в основном, к Михайлову дню, приезжали из Нарвы инструктора-режиссеры, ставился большой трехактный спектакль. Приезжали к нам, я помню, Павлов, Лебедев, Рацевич, Зейхер.

С каким энтузиазмом, желанием, увлечением, проводили мы мы эту большую культурно-просветительную работу. И наш простой деревенский зритель платил нам за это большой теплотой и благодарностью. Люди видели в нас людей, несущих нашим старшим товарищам крупицы той огромной духовной культуры, которой так не доставало людям. Прошло много лет, а и сейчас с какой-то теплотой и душевной радостью вспоминаешь эти годы.

Хочется отметить, как проводились и какой резонанс имели литературные суды. В начале перед собравшимися читалось какое-то литературное произведение с острым противоречивым сюжетом. На сцене, за столом сидели судья, прокурор и адвокат. В прочитанном произведении, как правило, нужно было или осудить, или оправдать героя произведения, совершившего какое-то преступление. В обвинительной речи прокурора, как правило, полностью доказывалась вина подсудимого, и требовалось самое строгое наказание. Адвокат же, наоборот, старался вскрыть социальную сущность, породившую преступление. Старался перед слушателями раскрыть ту ужасающую картину окружающей среды, вскрыть ту несправедливость буржуазного общества, толкающего людей на преступления.

Эти выступления будоражили умы людей, они сосредоточенно думали и о судьбе героя, и о собственной тяжёлой и несладкой жизни. После выступлений прокурора и адвоката, слово представлялось желающим выступить. Вначале чувствовалась такая напряженная обстановка. Никто не хотел выступать, а вернее стеснялся, боялся. Наконец, кто-то посмелее поднимался со своего места и просил слова. Выступления были обыкновенно сбивчивыми, сумбурными, речь была грубая, не литературная, но главное было то, что человек старался высказать все сокровенное, всё что созрело в его крестьянской голове и наболело в душе. Понемногу страсти накалялись, желающих выступить становилось всё больше и больше. Река тронулась. Возникали споры и ссоры. И порой председателю суда приходилось прикладывать немало усилий, чтобы навести порядок. Наконец, после многих выступлений, споров, ссор и беспощадных доказательств, судья ставил вопрос на голосование. Поднятием рук выносился приговор литературному герою, осудить или помиловать. После окончания суда еще долго кипели страсти, люди друг другу доказывали свою правоту, и идя домой, тоже продолжали дискутировать. Как правило, эти суды будоражили умы и души людей, и надолго оставляли большое и неизгладимые впечатление.

В последние годы перед войной, наша деревня обшила тёсом народный дом, вокруг были высажены деревья, построили качели, разбили волейбольную площадку. В 1940 году была построена пристройка, где стояла пожарная машина. За Народным домом был построен сарай, где стояла молотильная машина.

Моё детство и молодость прошли в годы эстонского буржуазного правительства, с 1918-1940 годы. А рядом в пяти-шести километрах была эстонско-советская граница, там была Советская Россия. Мы мало знали о жизни за кордоном. Наши отцы, которые в годы гражданской войны служили в рядах Красной Армии и сражались на фронтах, тоже не могли знать, как начиналась жизнь и строилось будущее людей по ту сторону. Но как-то, порой интуитивно, всё-таки симпатии наши были на стороне Советского России.

В тридцатые годы, на какие деньги не помню, купили радиоприёмник, который был установлен в народном доме. Опять-таки и стар, и мал ходили по вечерам слушать радио. С каким интересом воспринимались все радиопередачи. Слова советских песен схватывали на лету, и пели их везде и всюду. Пожалуй, первой такой массовой песней, получивший у нас такую огромную популярность, была песня из кинофильма «Весёлые ребята» «Легко на сердце от песни весёлой». Её пели, под музыку этой песни танцевали фокстрот. Потом появились песни «Катюша», «Сердце, тебе не хочется покоя», «Ах, ты сердце, сердце девичье», «А, ну-ка солнце ярче брызни», «По долинам и по взгорьям», «Тачанка», «Тракторист», про Чапаева и т.д. Примерно в 1936 году в Нарве шёл первый советский кинофильм «Чапаев» в кинотеатре «Скетин». Две недели он не сходил с экрана при переполненном зале. По радио, в кинофильмах мы видели, как живут люди в Советском Союзе, мы видели, что там люди могли учится, и это было, пожалуй, самой главной причиной того, что молодёжь все больше и больше проникалась любовью и преданностью к Советской Родине. Ведь в Эстонии, в нашем русском краю, люди, в основном, имели три-четыре класса образования. Жажда знаний обуревала сердца людей. Люди хотели учится, хотели при помощи знаний порвать с той жизнью, установившейся веками, с тем примитивным тяжелым физическим крестьянским трудом. С теми методами обработки земли, с теми способами на лесозаготовках, где двуручная пила, топор да клин были единственными орудиями труда. Люди хотели покончить с той вековой отсталостью, и всё это вместе взятое и привело к тому, что начиная с тридцатого и по сороковой год молодёжь, а порой и семьями бежали в Советский Союз. Это была какая-то эпидемия. После каждого праздника, а то и просто после воскресенья уже шли слухи, что из таких-то деревень ушли парни и девушки в Советский Союз. По десять-двенадцать человек с баянами, с аккордеонами уходила молодёжь. В соседней деревне Яма, жил известный по всему краю аккордеонист Александр Хапов. Если только на вечере играл Хапов, туда шла вся молодёжь, но был он самоучкой, по нотам не играл, учиться в Эстонии возможности не было, на это требовались большие деньги. И вот Александр Хапов тоже ушёл в Советский Союз, и там погиб. Из нашей деревни в 1936 году ушёл лишь один человек — это был Борис Васильков, и в 1946 году вернувшись в Нарву, он рассказывал о пережитом. И такая участь постигла каждого ушедшего.

Всем перешедшим приписывался нелегальный переход границы, и их всячески заставляли подписаться под тем, что ты мол был завербован, что ты шпион, диверсант, послан с определенным заданием, и так далее.
Почти все отбыли срок 10-15 лет в лагерях, и далеко не все вернулись на Родину.
А ведь уходила лучшая молодёжь, те которые хотели учится, те, кто беззаветно верил в правоту Ленинской политики, кто не хотел мириться с существующим буржуазным строем.

(Для особенно заинтересованных историей деревней Переволок есть смысл прочитать и эту страницу, так сказать альтернативное описание деревни).

Следующая страница