Загривье, ч. 1

Первое упоминание деревни в доступных нам документах было в 1742, хотя деревню можно увидеть на карте 1705 года. Загривье (см. карту) на протяжении долго времени не была монолитным поселением, а включала  несколько частей. Одна часть издревле принадлежала Петропавловской церкви из Пскова (хотя и было встречено указание, что церковь из Гдова). В 1748 году церкви принадлежали в этой деревне 4 двора, 12 душ мужского пола (далее будет употребляться сокращение - мп) и 10 женского (сокращенно - жп). После секуляризации  в 1764 году  (передачи церковных и монастырских земель в казну) деревня стала относиться к Економическому ведомству. В 1794 г. дворов осталось столько же- 4, а людей значительно прибавилось 32 мп и 24 жп. С 1805 года деревня была приписана к казенному ведомству — 5 дворов, 23 мп, 28 жп. Позднее примерно с 1837 года эта часть стала именоваться «Малое Загривье, имение Его Императорского Высочества Великаго Князя Михаила Павловича» - 6 дворов, 39 мужских  и 45 женских душ. В 1851 году Малое Загривье было приписано к «имению Его Высочества Константина Николаевича, Добручинскаго Приказа» и состояло из 11 дворов, 37 мп и 44 жп.

Другая часть деревни была помещичьей и состояла фактически еще из двух частей. Учитывая, что деревней Переволок владел тот же помещик (подробнее на соответствующей странице), что и этой частью Загривья, с ней всё более или менее ясно. В 1748 г. помещиком в этой части был Савва Михайлов сын Сеглаков и в ней числилось 9 дворов, 21 мп и 18 жп. Затем примерно с 1752 по 1772 годы деревни Переволок и Большое Загривье были вотчиной помещика Исака Иванова сына Пустошкина. Позднее владельцами их стала семья Ханыковых. В 1793 году помещик Василий Клементьевич Ханыков владел 6 дворами, в которых проживало 45 мп и 49 жп. История второй помещичьей части несколько сложнее. В документах 18-го века упоминается целый ряд владельцев. В 1748 году это часть принадлежала Помещику Ивану Григорьеву сыну Лутохину, у него было 5 дворов, в которых жили 13 мужчин и столько же женщин. В описанный период времени, если сложить все три части, это был самая крупная деревня в приходе Ольгина Креста. Среди помещиков владельцев  третьей части Загривья до конца 18-го века встречались следующие имена: Сила Осипов сын Корсаков, Иван Яковлев сын Молчанов, Анна Болотникова, Макарий Емилов, Николай Александрович Игнатьев. В 1793 владельцем записан Матфей Герасимович Забелин, у которого было 3 двора, 20 мужских и 15 женских.
Пока все части деревни были «одинаковыми» в названии, не было никакого другого разделения- только по помещику.
В 1837 г. Платон Васильевич Ханыков владел Большим Загривьем, в котором было 8 дворов, 54 мп и 67 жп. У Александра Ивановна Трухина была часть Малого Загривья (вторая часть принадлежала императорской семье) 5 дворов, 23 мп и 24 жп. К этому времени Загривье уже окончательно утрачивает свой статус самой большой деревни и он переходит к Омуту.

«Список населенных мест Российской Империи. XXXVII Санктпетербурская губерния», издания 1862 г. указывает, что «Загривье малое Павловского гор. Правления, 11 дворов, 39 мп, 43 жп», еще одно «Загривье малое, дворянское, в котором есть Часовня православная, 8 дв., 39 мп, 44 жп» и, наконец, «Загривье большое, в котором тоже указана часовня 23 дв., 69 мп 56 жп». У всех трех частей написано - «при колодце».
Никуда не исчезло разделение Загривья на части и в 1922 году, в Большом Загривье  жили 93 мужчины и 119 женщин. Тогда было 37 дворов, в которых проживали следующие семейства: Кузнецовы, Лазины, Нужновы, Лебедевы, Копаевы, Бояровы, Лемиковы, Бездетные, Суковы. Хитровы, Налетовы, Демины, Карзиниковы, Дубасовы, Малыгины, Сипуновы, Голосовы, Густяхины, Бамкины, Куропаткины, Ром, Малыгины, Приваловы, Солнцевы, Юр, Ледовы, Журавлевы, Русак, Кочкины, Магарцовы. В Малом Загривье на тот момент было уже 49 дворов, с населением из 122 муж. и 137 жен. В списке жителей можно встретить следующие фамилии: Баулины, Русаковы, Брелковы, Морины, Демины, Строгины, Биловы, Негины, Саровы, Радулины, Долины, Васильевы, Мельниковы, Брызгаловы, Питрушкины, Каликасс, Баскаковы, Редьковы, Рубины, Безденежные, Лагшины, Бренкины, Дружинины, Розовы, Травкины, Карниловы, Куликовы, Лосевы, Карликовы, Вишняковы, Волковы, Кунилины, Шутины, Лед, Кузнецовы, Банкировы, Ленок, Крутиловы, Капаевы, Каликовы. Как видим, Малый конец обогнал Большой.

Последние предвоенные сведения о численности населения относятся к 1938 году. В Большом Загривье 171 человек обоего пола, в Малом Загривье 229.

В 2011 году в Загривье проживало 785 человек, имелось 53 частных дома и 10 многоквартирных домов. Выстроена деревянная часовня, есть своя замечательная школа, клуб, магазин. Загривье - центр одноименного сельского поселения.




Воспоминания Тамары Ивановны Заболотной (девичья фамилия Нужнова), (10.10.1932 - 23.12.2013) уроженки деревни Загривья. Воспоминания записаны автором сайта осенью 2012 года, обработка текста Валентины Гонтарь. На этой странице представлены фотографии из личного архива  Т. И. Заболотной, а также её собственные рисунки.

Тамара Ивановна обладала какой-то необычной, наверное, художественной памятью. Она многое помнила в каких-то невероятных деталях, красках и образах.



О Загривье

Загривье называлось, потому что за гривой была речка, там сейчас только озерки остались, а раньше это была речка. Мама с папой говорили – здесь была речка, но от неё осталось три мокрых места. Грива, значит,  высокое место. «Вылаз», так называли это высокое место, а деревня уже за гривой. Это когда из Омута идти, то видно поле и там сеяли лён, поля были на этом Вылазе. Моего родственника Солнцева дом стоял недалеко от этого Вылаза.

Малое Загривье – называли Польша или польские, туда поляки (2 семьи) поселились когда-то давно.
Во всей деревне было 100 домов. Наш дом был на краю, там, где сейчас маленький магазинчик-киоск.

Была земляная дорога, прокатанная телегами такой ширины, чтобы разъехаться. Дороги были не разбитые, мелкий-мелкий гравий местами. Потому что дороги тогда были распределены и должны были быть отремонтированы, а то и штрафы платили за это. Распределены были кому какой участок для ремонта. Помню, папа как-то даже немножко платил штраф, потому что не вовремя сделал ремонт. Сделал, но опоздал и какой-то штраф заплатил. Тыловая дорога шла в Скамью и в Печурки, граница  с Россией была сразу за Печурками.


Описание нашего дома

Я нарисовала по памяти свой дом (рисунок справа).

Наш дом был новый с крышей, покрытой тёсом. В доме было три комнаты. В одной из комнат была большая лавка - она была на ногах. Была еще скамья. Мы с сестрой спали в одной комнате, родители в другой. А зимой так мы на печку забирались. Печка была частью белая, частью голубая. В доме красиво было очень. У нас в доме было восемь окон, три на восток, три на юг и два на запад и они были большие. Все окна окрашены были белой краской. Только полы не успели покрасить. На полу в доме лежали половики, весь дом был застелен, всё сами делали. Мама сама их выткала. Потолок был покрашенный, обои сделаны. Сначала стены были обиты папкой. А потом уже поехали в Нарву и купили обои. В первой комната были голубые с красивым рисунком. Бордюрчик такой красивый был - черный с красными зигзагами. А во второй комнате розовые были обои, до половины были коричневатые такие, тоже с бордюрчиком. Родители уезжали в сенокос, меня оставляли, а Лиду с собой брали. А я еще в школу не ходила, но мне надо было вытащить из печи 4 больших хлеба. Красная коробка на рисунке внутри дома, это была папина коробка. Я коробку подставляла, чтобы достать хлебы. Мне надо было хлебы вытаскивать, такая у меня была задача. Я еще часы не знала, а мама мне скажет, вот, когда доченька будет большая стрелочка вот там - на 12, а маленькая на 3, тогда и надо хлебцы вынести. Так играешь, играешь, да на часы-то и смотришь. А я маленькая, вот эту коробку пододвину к печке, встану, и тогда ухватом оттуда, клюкой приближу. Они горячие еще, я их на край стола поставлю, и четыре хлеба всегда было. Там, в печке был «под» и мама всё расчистит, разметет золу, брала с капусты листья и на листья хлебы. А когда и так просто мукой посыпет под, хлебы и не пригорят даже. Зимой пекли без капустных листьев. Пекли хлеб на закваске. Мама оставляла большой кусок этого теста на закваску, такая квашёнка была специальная, и тогда руками всё это месили. Хлеб был ржаной, а какой вкусный! Я вытаскивала этот хлеб, мама оставит чистое полотенце всегда. А полотенцы все были льняные, тканые (сами ткали, «стативо» называлось, и почти в каждом доме было). Эти хлебы я вытащу, мама говорила: - Возьми чуть-чуть водички и смочи, корочка чтобы была мягкая и полотенцем закрой. Нужно оставить и сверху шубой закрыть, и тогда корочка отмякнет. Тогда корка такая мягкая становится. Вот все сделаю и тогда бегу дальше играть.

На зиму заготавливали квашеную капусту, огурцы засаливали, мясо бочками солили, клюкву собирали, потом бруснику, всё бочками замачивали и они в сенях стояли. Часть было в третьей комнате, она была холодная, мы летом там спали. Там не отапливалось, и туда продукты ставили. Были сени, и из сеней прямо туда дверь была, и окно хорошее там было. Потом подвал был, там картошку хранили, брюкву, морковку.

Другой дом родственников был там, где сейчас старые камни, а во дворе кто-то построил сейчас новый дом.

Папа, Иван Михайлович Нужнов, занимался сельским хозяйством, он был обыкновенный крестьянин. Он с малых лет на земле работал. Пришлось ему очень много делать, потому что в 1-ую мировую и революцию старшие братья, дядя Яков и Алексей, были в армии на войне. А он один оставшись был.

Сестры отца были, наверное, уже замужем. А он был при отце тогда. Он ходил в школу, а надо было землю обрабатывать. Его отец заболел и его паралич разбил. И он плохо ходил уже и работать уже не мог. Только объяснял, подсказывал, а папе было всего 12 лет, а он ходил: и пахал, и бороновал, и сеял - все папа делал. Но 4 класса он закончил. И всё время учился только на пятерки. Когда он заканчивал 4-й класс, пришли к отцу учителя и сказали - отдайте вашего сына дальше учиться, у него большие способности, особенно к математике. А дедушка ответил: -  Я не могу, он у меня один остался. Я не знаю, вернуться ли другие сыновья. А землю, кто будет вместо меня обрабатывать, что с голоду будем умирать? Он всё делает за меня. И так папа остался в деревне. Потом папа рассказывал, что когда война еще шла, отец проснулся ночью и разбудил их, и сказал: - ну всё, один какой-то сын не придет с войны. А все проснулись и спросили: - А почему? - А я сон видел, шапку потерял. И так и не нашел. Значит один сын не придёт домой. Так и вышло - Алексей пришел,  а Яков попал в плен в Германию и там умер с голода. Когда пришел один загривский человек из плена, это папа говорил, он пришел к нам, и сказал: - Яков на моих руках умер. Он сначала помешался от голода, а потом и умер. Где он там захороненный? Дядя Алексей пришел с войны, а Яков не пришел.

Взрослый Алексей женился, Татьяну взял - стали жить. Папа на маме женился, маму звали Зинаида.

Была у родителей папы одна старая изба. Они все жили еще, видимо, в старой избе, а потом уже когда два брата стали жить семьями, построена была новая изба рядом. А сени одни были, и из них одна дверь открывалась в новую избу, другая в старую. Папа женился, и мама говорила потом, что, первоначально, они спали в новой избе, все вместе, там теплее было. И на полу, и на лавках. Тогда удобств не было, лишь бы, где прилечь и всё. Один большой стол, также лавка была длинная. Занавеска, за занавеской две кровати деревянных. Кто-то на печке спал. Печка была большая, но плиты не было даже в новой избе. Они на углях печку топили и на углях внутри готовили. Чугунки, сковородки ставили и там все готовили.

У дяди Алексея детей больше стало. С ними вместе мама жила в семье лет шесть. И мама сказала, - У меня только двое детей, а там уже шесть детей. А я должна на его семью работать, даже поесть не могу досыта. Татьяна (жена Алексея) готовила дома, по дому всё делала, а мама по двору ходила, за

коровами ухаживала, сено, навоз выгребала и всех коров доила. Всё это была мамина забота, а на огород они вдвоем ходили, пололи там или сажали. Мужчины на поле ездили, там свои дела делали. А если надо было косить, то и мама ходила, а Татьяна не ходила, а может и ходила, но, в основном, она дома была с детьми. Она напечет пирогов, детей много, тому кусок, другому кусок, и маминым-то детям ни кусочка не достается. Мама сказала папе, -Всё съели твоего брата дети. Давай, - сказала мама,- делиться. А папа сказал: - Нет, я с тобой разойдусь, а с братом не разделюсь. Ах, так, - мама сказала. Да, - ответил папа. Разругались. Мама в охапку Лиду, еще я не была родившись. И к Кочкиным (мамины родители), повесили люльку и Лиду туда. Ушла и не ходила к ним. А потом пришла с огорода, видит - люлька висит, а Лиды нету. Унес папа, и маме пришлось туда вернуться, за Лидой идти. Папа тогда сказал: - Зинаида, не выдумывай – я буду делиться. Вот это, - сказала мама,- другое дело. А когда мы жили, еще жив был отец папы, Михаил Филиппович Нужнов, он говорил, – Иван, делись ты с Алексеем, он ведь мот, тебя ведь обделит. Он воевал, он был такой нервный. Ты знаешь Татьяну, какая она, а та была жадная очень. Тебя, - сказал отец папы, - обманет, делись, пока я жив, тогда будет нормально. А папа не захотел сразу отца послушаться.  

Дядя Алексей взял себе новую избу. Потом мои родители, начали строить себе новый дом в другом месте на краю деревни, а там раньше жил папин старший брат Иван (тоже Иван Нужнов). Так и звали Большой и Маленький Иван. Наверно, самый старший был брат у них. Он жил с Кристиной, у них детей не было, и они потом ушли в другую деревню жить. У них уже был построен там дом или, может, еще нет. У этой Кристины был брат, он ушел за границу в Россию, и остались дети, а они воспитывали этих детей брата. Тогда так - были семьи, потом раз и границу закрыли. И так у тёти Кристины брат её оказался за границей. Он ушёл в Россию на заработки, потому что было тяжело, чтобы семью содержать. Ушёл, а закрыли границу, и он не мог уже возвратиться, но оттуда еще деньги присылал на дядю Алексея. Каким-то путем он присылал оттуда деньги.  Они очень друзьями были. Он приносил деньги Кристине и дяде Ване на детей. У них Валентина была дочка и Антонина - она была мне крёстная. И Капаев был в военных, семья осталась в Загривье, а отец в России и никак им было не соединиться. Так и растила тетя Настя детей одна. Но дом или он уже успел построить, или же они сами строили. Эти Капаевы - у них было 2 дочки – Раиса, Валентина и сын Иван. Знаю, что дом у них был хороший, новый. Отец был в России.

Когда папа уже разделился, дом стали строить, взяли ссуду, много помог мамин брат - деньги давал, какую-то часть леса разделили и у отца тоже был лес. Где этот лес был, я точно не знаю. Они с мамой ездили в лес и сами из-под корня пилили деревья. И возили зимой к подворью, чтобы строить дом. Там и корил, и всё делал отец. Он только нанял людей, которые пилили на доски и строили дом. Это были нанятые люди. А так камни папа сам ходил и выбирал, взрывал бут и всё это для фундамента. Всё отец сам привозил, затем маму брал, сделали настил и катали эти камни и на телегу, и привозили. Они уже построили дом, и я даже немножко помню, когда мне было 3 года, как строился этот дом. Мама меня не пускала туда к стройке, а я очень за мамой тянулась, куда мама, туда и я за ней. Я шла за ней, а она взяла крапивку и стала меня отгонять. А я боком-боком и всё равно так и пришла к этому дому. Помню, что я заходила со стороны соседей, там двор был, и во дворе не было еще фундамента. Мама наклонилась туда, во двор вошла и из-под низу была куча щепок и уже пол был сделан в доме. И для подвала было сделано окно. А я стояла позади её. Она сказала мне: - не смей, стой здесь. Я подошла к этой куче щепок, мама залезла на щепки и залезла в эту дырку для окна. И я как сейчас вижу и её ноги, и часть спины. Она туда полезла и мне  грозит:- не смей забираться.  И я стояла и ждала маму.

Мама сказала: - Когда будете делать окна, меня позовите. Я не хочу, чтобы высоко были окна, надо так, чтобы мне видно было. У соседей раньше построен был дом, у них подоконники были очень высоко и свет весь был наверху. Я этого не хочу, в подвале сидеть, - сказала мама. К себе примерила, чтобы по

пояс были окна. По моему проекту, - мама говорила,- окна ставили. Когда мама ездила в Нарву, ходила там по гостям и видела, как в городе всё сделано. Она приехала и сказала: - я буду делать так, как в городе. Привезли обои, поклеили, и веранду потом построили, но сначала окна были без стекол. Места под рамы были уже, а сами рамы еще не сделали. Потом рамы сделали рисунчатые такие. Был долг из-за ссуды, она еще была не полностью выплачена за дом. Всего в этом доме прожили 6 лет только. В 1940-м году воссоединение стало проходить Эстонии с Россией. И все долги Россия списала. Я помню, что папа пришел и сказал: - Ну, Зинаида, радуйся, долги нам Россия списала. А наша Фаина Нужнова, дяди Алексея дочка, два года ходила учиться портнихой, и купили ей в кредит на векселя швейную машину «Зингер». Они очень дорогие были. И она только-только все выплатила. Такая расстроенная была, сказала, мне бы Советская Власть списала бы этот долг. 

Папа и его брат Алексей делали для Кренгольма шпульки, погонялки. Какие-то штуки для фабрики, погонялки назывались, деревянные. Когда Кренгольм еще работал при эстонской власти, они делали погонялки эти. Помню станок стоял строгальный, много было стружек и мы играли их на голову приделывали, как будто волосы у нас. А потом фабрика прекратила действие, видимо, уже заказов и не было, и это прекратилось, это как раз перед приходом  Советской Власти было.

 

По маминой линии мы  — Кочкины. Мою маму звали Зинаида Ивановна. У Кочкиных, маминых родителей, Ивана Алексеевича и Анны Алексеевны, была мельница, которая стояла на горке. Это была ветряная мельница. На нашей мельнице делали всё, даже манную крупу. Рядом был домик, где ночевали, когда ветер без перебоя. Народу много было все с мешками, потому что мололи хорошо.

Кочкины были самые богатые. Нужновы были богатые, но Кочкины были самые богатые в деревне. У Нужновых земли было много, много скота было и 2 лошади. А у Кочкиных и мельница, и земли много было, скота даже больше, как у Нужновых. У Кочкиных была

косилка, грабилка, копалка, это всё огромные деньги стоило в то время. И к нему приходили и просили соседи. А вот молотилка на сколько-то человек была коллективно куплена. Ходили тогда и молотили. Моторная, большая молотилка была, гремел мотор, и слышно далеко было её. У Гусякиных была конная молотилка, лошадь ходила по кругу, или две лошади запрягут. У Кочкиных и пасека большая была. Мясо коптили только Кочкины, это не каждый умел. У них даже сгорела как-то баня, они это в бане делали. Они очень работящие были. У маминого брата было до войны 2 девочки, а в войну еще двое родились. В войну Валечка умерла - ей 5 лет было. Еще у мамы сестра была. Она рано умерла, когда уже замужем была, 20 лет с чем-то  ей было.

У Кочкиных был такой домик - «обшарник» назывался, там они ставили мед, у них было много улей. Там у них очень-очень много мёда было. Мамин брат выкачивал, вытаскивал 25-литровые бидоны. Этот мед стоял в обшарнике. Они, конечно, продавали и, видимо, покупали потом косилки, грабилки, всё это же деньги стоило. Он даже электричество провел домой, у него был генератор. Когда мельница работала, у них горел свет. Лампочка, помню, висела. Ни у кого этого не было. И мельница доход давала, мололи и получали за это. Они очень состоятельные были. У них и сепаратор был, и 5 коров у них было. Только у них жена была безрукая, как говориться. Отец с сыном были работящие, все они умели делать, только Ольга, жена маминого брата, была грязномазая, порядка никакого не умела делать. Всё сквозь пальцы у неё пролетало, нечистоплотная такая, никогда не протрет ни подоконник, ни окно не вымоет. Мой крестный, мамин брат, принесет краски, и закрашивал грязь краской. Она никогда тряпку не возьмет, чтобы там протереть эти двери или что-то такое. Всё ходил крестный и закрашивал краской. А его многие знали, приходили люди, и ему стыдно было. Так он подкрашивал, чтобы не так грязь была видна.

 



О деревне

(план Загривье, представленный ниже, кликните, чтобы открыть в другой вкладке в увеличенном виде или можно скачать в хорошем качестве отсюда)


В деревне было два народных дома. Один там, где была пожарка, но там тоже устраивались танцы и представления. Когда большие праздники отмечали, так и там были танцы.

Свадьбы всегда делали... Уже война шла, а свадьбы и тогда были. До войны Солнцев Леонид женился, он наш родственник. Обязательно венчались, даже в войну, в нашем Ольгином Кресте. Руфина Боярова выходила замуж в войну.

Свадьбы так проходили. Невеста готовится и жених готовится. Если состоятельная невеста, она тоже стол делает у себя и своих родственников, и приезжает жених к невесте, тоже немножко посидит. Забирает невесту, и едут к венцу. А с венца уже не заезжают и сразу к жениху. А если бедный человек, то невеста стол и не делает. Только для своих, а других посторонних и не приглашают. Жених приходит, сразу забирает её, и едут сразу к венцу. А накануне венца, свадьбы, приходят с невестой девушки прощаться. Это я видела, очень интересно было, когда выходила замуж Руфа Боярова. Пришли девушки и сделали «красу». У них была елочка такая и вся украшенная розочками привязанными, сделанными из цветной бумаги. Это такая «краса» была. И подходят к дому и специальную свадебную песню поют, вызывают невесту. Невеста выходит на крыльцо в платье венчальном, но без фаты. Платья были белые, длинные, шили портнихи или сама невеста, если умела. Невеста выходила, и она должна потом приглашать, и специальную песню такую должна спеть. Очень красивые мелодии. Если невеста сирота была, для сироты своя песня и приходят к сироте со своей песней - сиротской. И она тоже отвечала на эту песню и плакала. А потом заходили в дом к невесте. Ну, и мы ребятишки толкались, смотрели только, я туда уже не заходила. Что они там делали, не знаю, не видела. Потом на другой день уже свадьба идет.

Свадьба проходила во время войны, когда Солнцев Сергей женился, и я у них на свадьбе была. Как за столом они, Сергей с женой, сидели, невеста была с Малого Загривья, я не видела и туда не заходила. Я видела только когда мою соседка Капаева Руфина замуж выходила, это я видела. Свадьба была в доме, это зимой, в основном, когда пройдет большой пост. В церкви я не была. Когда возвращались с церкви, сделали ворота из соломы: едет поезд, на лошадях невеста с женихом, гости и все прочее. А тут раз и поджигали эти ворота, надо проехать, а лошади пугаются и на дыбы становятся, валяются люди тогда, падают, тут хохот. Вот дураки - я думала. А мы ребятня тоже около. Другие лошади объедут ворота, а другая лошадь и промчится. А новобрачные должны что-то дать. Обязательно стояли там с воротами. А еще невеста бросала пояса, а тогда там молодёжь и ребятня стояли, а мы ловили, и она, когда едет с венца, невеста давала гостям эти пояса. И она бросала пояса, вместо денег, наверное, такой был обычай. А мы в детстве пряли эти пояса в школе. Приезжали когда к дому, тогда стреляли почему-то. Потом приглашали войти и когда невесту в дом приведут, она была закутанная в специальный красивый шарф. Посадят жениха и невесту, и как-то открывает тогда эту фату, по-моему, мать жениха. Развязывает её, откроет и говорит, – Хороша, хороша наша молода! Не спала, не дремала, звонко ткала, тонко пряла. И все кричат, – Хороша, хороша! И мать жениха шарфиком над головой машет. Тут все сидят за столом, а приходят с деревень женщины, они хорошо все знали деревенские свадебные песни. Музыки никакой, потом и гармошка, а поначалу обряд идет такой. Все деревенские женщины, берут стакан, в стакан несколько монет. Обойдет женщина и им туда монеты, они становятся и начинают запевать, и стаканом призванивать, и сами ногами притопывают. Поют и притопывают ногами и в ладоши хлопают. Потом, когда они пропляшут и пропоют все песни, тогда и для недавно поженившихся специально тоже песня поется, для новых молодых. Должны прокричать горько и они тоже должны поцеловаться. Потом, когда попоют, попоют, опять кричат, - Горько, горько! Встают молодые, да и целуются, шафер и шаферица рядом сидят, а невеста с женихом обязательно на подушках сидят. Перовая подушка обязательно, красивая наволочка. Они значит, повыше всех сидят. Я видела, когда Ленька Солнцев женился, видела эти подушки тоже. А потом уже и гармонист там, и гармонь играет, и русского пляшут и всякие другие. В основном, тогда сидят за столом все хором песни поют тоже деревенские. Очень много знали вот этих свадебных специальных песен, именно свадебных очень интересных. Я только одну и помню: «На горе стояла мельница, наша Калинка изменщица. Изменила на богатова, да на Толячку такова-то...» Начало песни, такая была песня.

 

У нас в деревне праздник был Илья. В праздник спектакли ставили, Рацевич приезжал. Он делал такие шикарные спектакли. Он работал с молодежью, показывал нам немые фильмы, потом он ставил спектакли и всё  такое. Когда русские пришли, он куда-то исчез. По-моему его забрали, посадили - его не стало. Помню, что все жалели его, он плохого ничего не делал. Он просвещал, ставил спектакли такие, как «Гроза», интересные спектакли ставил. Хороший человек! Молодежь наша очень активная была. Брат двоюродный мой, Сергей Солнцев, он участвовал в спектаклях, и пели, и пляски были. Дети тоже были приглашены из Нарвы, учительница для детского сада и, видимо, платить за это надо было. Детей сдавали в детский сад, а он был в Народном доме. Много игрушек туда было завезено. Особенно веселиться и праздновать летом некогда было, работать надо было, а детей нас там кормили. Учительница с нами ходила, и гуляли в Гусяхином лесу, потом через всю деревню. Там могилки были, где лес сосняк. В первую мировую и революцию белогвардейцы были похоронены - там холм такой. И в Ольгином Кресте тоже есть могилы военных. Мы ходили к этим могилам, там была такая поляна, и мы с учительницей играли в мячик. Она ходила с нами и занималась. Учила нас маленьких вышивать, давала картон, в нём дырочки были проколоты. И какой-то цветок сделан, и мы иголочкой с ниточкой этот цветок вышивали. Лепили - около крылец была привезена глина. И мы, дети, из глины грибки делали и все такое. А потом спектакли учительница с нами ставила, и танцы для детей. Помню, был такой спектакль про репку. Сестра моя участвовала, и другие дети. А я была мышонком, самая маленькая была. Костюмы учительница сама шила. Помню, у меня был хвостик. Мы тянули эту репку. Сестра моя была

дедушкой одета. Тянули репку, а потом падали. А потом, когда вытянули репку, наша диктор тоже стояла и все объясняла. Мы ходили, всё это делали, а потом музыка заиграла, и мы плясали, за руки взявшись. Помню, что мне оборвали хвост - наступили. Я оторвалась от круга, за хвостом побежала, и все в зале хохотали. 

Игрушек детских у нас никаких не было. Мама сшила тряпочные куклы и нарисовала глаза. Еще была кукла, которую мама привозила из Нарвы - головка были фарфоровые. Куклу с фарфоровой головкой уж мы так берегли, и сестра, и я. А так остальное сами делали. Мальчишки играли в рюшки. Наставят такие деревянные штучки, и тогда палкой длинной сбивали, как городки. В мяч любили играть, в народный мяч. Подкидывали, разбегались и кто поймает. В прятки очень любили играть. И в скакалки прыгали, потом рисовали на улице попрыгушки такие - на одной, на двух ногах, стекляшки бросали. Потом собирали осколки красивой посуды, это наша посуда была. Из травы делали, что-то вроде еды. В основном, мы любили играть у Дубасовых. У них большой дом был, но у них очень бедно было, даже салфетки на столе у них не было, совсем ничего. Только скамейки, стол и вторая комната, там они спали. Простыней даже не было, клали из тряпок - там были такие постели. А играли мы во что, для поросят там картошка меленькая. С огорода наберем морковки, брюквы, огурцов принесем, нарезаем там, картошки достанем из чугуна начистим, солью посыпим, сидим, играем и тут же это всё едим.  

 

Валентина, в девичестве Капаева, а вышла замуж за Русакова Анатолия, и у них были очень красивые голоса, и они дуэтом пели на сцене. А хора я не помню. Чайные вечера устраивали, это мама рассказывала. Когда ходили на курсы кройки-шитья, потом кулинарные курсы, а после этого, когда оканчивали эти курсы, делали свои пироги и что–то еще, и они устраивали чайные вечера и отмечали окончание.

Зимой ездили на санях. Невесты вышивали для саней сукно, полотно. На этом сукне вышивали рисунки какие-то. Вышивали гарусом, у мамы тоже было вышито. И кисти сами приделывали, обделывали красиво покрывала, и сзади туда с саней спускалась часть этого покрывала, часть на сидение. Закрывали сено и садились в сани, в шубы закутывались. Шубы натуральные, овчинные, полушубки и шубы большие, ноги закрывали старыми шубами.

Зимой валенки обязательно были, потом калоши появились, и с калошами можно было. А так делали такие бурки, но не все могли бурки купить, они уже кожей обшивались. А летом детям сандалии, а в основном в деревнях поршни, когда по полям надо был ходить, когда жали, косили, то одевали поршни. А поршни – это из кожи делали, мягкая свиная кожа, чтобы можно было натянуть как-то, на подобии тапок таких. Они долго служили, в них легко, мягко и одевали в них портяночки. Это взрослые ходили в этих поршнях. А потом портянки, помню, ходили на эти Мочила, выполаскивали и чистые белые, на травку раскладывали и сушили на солнце. А Мочило – там лён мочили (на плане деревнм нарисованы). Лён в деревне сами сеяли. Выносили, делали, ставили, мочили, мяли. Мы ходили на Мочило и стирали и белье - всё в Мочиле там. Мочила тогда чистые были, очень чистые.

 

Кооператив был у нас в деревне - магазин, большой магазин. И туда всё привозили, почти всё было: и патока, и сахарный песок, и конфеты, и вино, и водка, и папиросы. Папа не торговал, он был счетоводом, и у него была казна, деньги ему сдавали.

А кооператив был от Таллина (ETK), и они ездили туда кооперативщики на курсы. Даже таковское вино было (ETK), такая бутылка вытянутая, высокая, длинная, я помню, на горлышке красная блестящая такая штучка была - вкусное вино. Детям давали даже. Мамин брат, он мог себе позволить это, он покупал, когда шёл с мельницы, а мы гурьбой сзади: его дети, а я и Лида его крестницы были. Заводил нас в магазин, конфет нам покупал и покупал вот эту бутылку, и нас угощал вот этим вином. Вот что я помню, что вкусное такое вино было. Еще у нас магазин был в Малом Загривье. Это какой-то частный магазин был. Там были пуговки, иголки, вот такая мелочь. Были продукты или нет, я не знаю. А у нас в нашем магазине были и пряники, и конфеты  разные. Вся деревня приходила, покупали в нашем кооперативе.

Коробка на рисунке внутри дома, она была красная. Папа всегда держал деньги в этой деревянной коробочке, замочек такой маленький висел. Подмышку можно было взять и идти. Папа держал там документацию, векселя и какие-то деньги. Потом деньги он должен был сдавать.

И получился такой казус. Вот, однажды, праздник был, это Илья. Ушли наши на танцы - мама с папой. Папа сказал, что надо куда-то деньги спрятать. Он взял из коробки эти деньги, документы и завернул в бумагу, потом в тряпку половую и засунул между печкой и стенкой, где дрова сушились. Между дров и засунул эту тряпку и ушли. Дом закрывался на маленький навесной замочек. Закрывали потому, что большой праздник, народу много наезжало, около нашего дома было много велосипедов. И как раз танцы вовсю были. А Раиса наша, дяди Алексея дочка, она дружила с Куликовым Николаем, который погиб потом на фронте. Они пришли к папе: - дядя Ваня, дай ключ от веранды вашей, хотим посидеть. Папа дал – идите. Вскоре возвращаются, такие испуганные, - дядя Ваня, у тебя в доме вор. Мы, говорят, подошли к дому, окно распахнулось, и выскочил Колька Колысов, мы узнали его. Цветок стоял на окне и упал (мама любила герань), а он в окно выскочил. А через дорогу сразу поле ржи было, он раз туда в рожь и убежал. Тогда папа побежал в дом. А вор даже коробку не успел открыть, он знал, что в ней, но она была уже выдвинута. Он услышал, видимо, что подходят к дому люди и сбежал. Папа увидел коробку-то, да ладно. Он сразу посмотрел в тайник – всё на месте, всё в порядке. Ну и потом ушли на танцы. В деревне по три дня гуляли. По-моему, на другой день, опять Раиса и Николай пошли посидеть к нам. И услышали, что кто-то стучит в доме. Решили они, что сидеть не могут, надо идти дяде Ване рассказать, что кто-то в доме есть. Пришли на танцы: - Дядя Ваня всё-таки кто-то в доме есть. Опять, наверное, Колька залез. Тогда уже другие ребята стали говорить, что там вор, надо его впоймать. И вот, кто что  из ребят молодёжи, кто палку, кто чего нашел, и все вооружились и пошли к дому нашему. Я это помню даже. Расточиляся вокруг дома, облаву сделали. Думали, если из окна побежит, то около окна стояли. Зашли и стоят в сенях, слышат, действительно, стук, но так незначительно. Николай был с папой и там в сенях топор лежал. Папа сказал: - Ладно, я топор беру, ты открывай дверь, а я, как только ты откроешь дверь, с топором сразу  и заскачу туда. Опять стукнуло. Николай дверь открыл и папа через порог раз туда с топором – никого нет и тихо. Стоит папа, и Николай зашёл, но никого нет. Зашли в другую комнату и там никого. Потом опять вдруг стук, а это в шкафу для посуды и для кастрюль. Дверца, вдруг, раз и зашевелилась, застучала. Раньше была такая защелка (деревяшка на гвоздике). Кто же там? А это кот залез и вот он хочет выбраться, и дверца тук-тук. Папа как открыл, как выскочил оттуда этот кот. Столько хохоту было потом! Все эти ребята впоймали этого кота-вора. Все так смеялись.

 

Лиду брали уже в покос. А потом, когда уже я подросла, и меня стали в покос брать на остров. Наши арендовали на реке Нарове остров, там несколько семей было. Остров, где Омут и дальше, там река Нарова два рукава делала, и образовывался такой небольшой остров. Там очень хорошая трава была, а хозяин в Сыренце или Скамье жил, земля его была. Арендовали её - Нужнов Алексей, папин брат, мой отец и Силин Иван. Я помню, что они там косили и стога делали, тогда и я с ними была. Мы на лодке переезжали с Омута на этот остров. А лошади переплывали, их сзади лодки привязывали. У дяди Алексея был конь (мальчик), а у нас девочка (кобыла). Нашу звали Серта – была яблоками такая, каракотовый цвет. А Валькус конь был белый. И на остров когда переплывали, не хотел никак плыть - он льяной был. Серта вперед пойдет, он бегает, бегает, а увидит, что Серта уже пошла и далеко уже плывет, вот тогда он только прыгает в воду. Не любил переплывать. А Серта послушная была. Я помню, привяжут её за поводок сзади к лодке, а я там сидела. Она ногами в воде перебирает, фырчит всё. А я плачу, сижу: - ой, она утонет, вот она не утонула бы, ей тяжело. Мне так было жаль её. А зимой уже, когда замерзнет всё, стога перевозили домой на санях. Были у нас сараи для сена, за домом был сарай, и туда складывали сено. Еще у нас был другой сарай, поле было и называлось «Болото», там тоже наш был сарай. Там было часть пожни, косили там. У Косова моста и было наше место - «Болото» называлось. Косой мост там был, где в сторону Омута идешь и там он через лесную речку. Земля тоже наша была. В Пустоши еще наша земля была, там косили.

 

Рано в 5 часов утра мы с сестрой шли на пароход, в Нарву ехать, а в Нарве мамина подруга Лариса жила, она вышла замуж. Они рядом с нами жили - Мокрецовы. Они приезжали к нам летом с мужем Анатолием из Омута. И мы с сестрой ехали в гости, погостить к тёте Ларисе. Пароход был «Заря», потом «Луйк», он не долго походил. То ли дно ему не подходило, большой был, 2 этажа высокий такой. А в основном, это наша «Заря», она и до войны и в войну и после войны ходила много лет. В 6 или 7 часов утра должен был пароход идти на Нарву и в Омуте надо было на него садиться. И вот мы с сестрой шли на Омутскую дорогу. Помню, вышли, мама сшила нам новые платья (она сама умела шить) из одного и того же материала голубые платья, воротнички беленькие, на груди какие-то бантики, на поясе складочка. Носочки беленькие, сандалички, панамочка беленькая. И мы вышли, идем. Запомнилось это тёплое, тёплое утро, тихо-тихо и птички только начинали пробуждаться. Воздух, насыщенный ароматом цветов с полей оттуда, как будто духами. И мы идем, дорога тыловая, как все называли. Там только телеги ходили, машин никаких не было. И мы шли по этой дороге в Омут, и солнце только-только вставало с востока. В Омуте пристань была. В Омуте нужно было спускаться по лестнице, был высокий берег, и там была пристань. Пароход туда подходил, и народу много всегда там садилось. Туда и лошади почему-то загонялись, пароход был грузовой, загружали ящики всякие, и пассажиры были. И приехали мы в Нарву.

 

Когда произошло воссоединение, мама сказала: - будут колхозы. (Все уже знали, что в колхозы загоняют людей). Мама сказала: - Я на колхоз работать не буду. Иван, поехали в город жить. Папа сказал: - Я в городе ничего не знаю, там надо грамотному человеку быть. Мама ответила, - Да, найдешь ты, столько грамоте есть, найдешь по себе работу. Папа очень сопротивлялся, папа не хотел в Нарву ехать и сказал:- Я умею только с землей и больше я ничего не знаю. Мама сказала:- Тогда ты оставайся, а я уеду. И они очень ругались, как я помню. Одна хотела ехать, другой не хотел. Потом папа согласился и поехал тогда вперед мамы в Нарву, устроился, нашел себе работу. Уже Советская власть произошла.

А до этого что было, когда хотели, чтобы соединиться с Россией, мы же ходили на границу. Всё Принаровье было на границе в Радовеле, со знаменами, с плакатами шли на границу, чтобы её открыли. У многих были родственники за границей и хотели встретиться. Всё время пропаганда такая шла «Пролетарии, всех стран соединяйтесь», «Учеба бесплатная», земли много, пожалуйста, и всё такое. А народ жаждал к земле, и работы и учёбы. И шли туда за границу, а там их в лагеря сажали. Я вместе с мамой, в том числе ходила туда на эту границу. Я еще в школу тогда не ходила. Пришли на границу, там проволока помню, никого нету, бегают туда-сюда эти главные люди. Ждут, когда с России какое-то начальство должно было быть, а здесь погранзона была, и эстонский кордон был, вышка какая-то и там эстонский часовой стоял. И тут же сразу граница. Вот дождалися, прискакали на двух лошадях с России военные офицеры-политруки. Они подъехали и сказали: – Граждане, пожалуйста, отойдите от границы. Вам сейчас границу не можем мы открыть, но вот-вот скоро граница откроется. Пожалуйста, идите в Скарятину, там уже будут наши люди, будет митинг, и будете разговаривать, всё, что вам наболевшее, вы все скажете там. А сейчас, пожалуйста, отойдите от границы. И мы все с этим народом, день теплый был хороший, и всё пошли в Скарятину. И мама моя, и я с мамой за руку. Мама мне бант, помню, красный прицепила. Пришли в Скарятину, там действительно уже пир горой шёл. Там большой дом Народный был, наверно больше, чем наш был. Скарятина – это был центр, там был врач, там аптека была, там волостное правление было, и большой клуб там был, и там спектакли шли. А на улице подогнали машину полуторку, и становился, кто хотел, высказывал своё наболевшее. Митинг такой был. А я толкалася как ребенок там. Запомнила только, один мокрецкой встал, растолкал людей и говорил, стуча себя в грудь: – Дайте мне сказать наболевшее! Я так хохотала в детстве. Что он там говорил, я не помню. Пришла домой, становилась на скамейку и говорила про этого человека, что он кричал -  Дайте мне сказать наболевшее! Все хохотали, когда я это всё рассказывала, что я там видела, пересказывала. Потом катали нас на машине военные люди, сажали молодежь в машину и по деревне катались.

 

После этого наши и стали собираться уезжать в Нарву, тогда всё распродали наше хозяйство - 2 коровы было и поросята. Многие тогда уехали из деревень в Нарву. И когда мануфактура еще работала при Эстонии, наши делали для неё челноки из дерева. Но потом эта работа кончилась. Фабрика стала работать снова в 40-м году, а до этого она стояла. Привезли хлопок, заработала фабрика и из деревень на фабрику поехала работать молодёжь. Вот и моя семья тоже, всё продали, только не успели дом продать. А так всё хозяйство распродали и в 40-м году уехали в Нарву жить. Отец в Нарве был комендантом нескольких домов. Нам дали трехкомнатную квартиру.

А в 40-м году, когда Советская Власть пришла, привезли хлопок и, видимо, другие станки и стали приглашать людей, ткачихи нужны были. И с деревень поехала молодежь на фабрику. Приехали девчонки дяди Алексея Нужнова, это Фаина и Рая. Мы уже в Нарве жили, и они к нам приехали, жили у нас и ходили на фабрику работать. И мама поначалу тоже работала, но мама на Суконную фабрику устроилась в Ивангороде. Мама работала на фабрике, завязывала узелки. Для наших женщин завязывать узелки у рвущихся на станках ниток это работа была привычная. В деревнях они ткали очень красивые ткани. Говорила мама, так тяжело там было, нить шерстяная, часто рвалась, а норму надо было выполнять. Она переживала очень, говорила, нам много не надо было учиться на этих станках, они все знали эти бёрдовья, как и что. Все девчонки грамотные, потому что все дома ткали. Потом мама работала у мужа (моего отца), который был калькулятором в Казино, мыла посуду - там была офицерская столовая (и при Эстонии также).

 

Когда мы жили перед войной в Нарве, приходил Минин Арсений Иванович (дед Валентины Гонтарь) прощаться к нам. Мы жили тогда на 7-ой Петровской (сейчас — Космонавди). Он уходил на фронт в 1941 году. Ларисы, маминой подруги муж уходил на фронт, потом от Фаины Нужновой (папиного брата дочка) Пожарский уходил на фронт. И все мы ходили к военкомату.

 

Война

Когда война началась, была первая бомбежка в Нарве, по-моему, в июле месяце. Жара такая была, я купалась в Липовке вместе с Ниной, сестрой двоюродной, маминой сестры дочкой. Они тоже жили в Нарве, она была сирота. Когда маминой сестре 27 лет было, и она умерла, девочке было 8 месяцев. Она росла у бабушки и дедушки в деревне. Потом её взяла по отцовской линии тётка, у них детей не было. Они приехали в деревню и попросили бабушку, чтобы дали на воспитание Нину. И она жила в Нарве у тетки. А поначалу она в деревне жила и в 1-ый класс ходила там в школу.

 

Тогда в июле 41-го жарко было, сестра моя сходила в Липовку, искупалась и пришла домой. Я позвала её: - Пойдем Лида, жарко очень. А Лида говорит, - Я только-только пришла, вот иди с Ниной. Мама помню, мне нагладила платье, носочки. И мы с Ниной пошли в Липовку купаться. Липовка тогда была поменьше, она была покороче. Там мы купались, вода очень тёплая была. Натучивать стало, тучи-тучи. С востока туда шли такие темные тучи. Вдруг грохот, непонятно было вначале откуда. Я помню, мы в воде стояли, и я думала молния. А это была не молния, а из-за тучи вылетели немецкие самолеты, 6 огромных самолетов и они пикировали на нас. Мне так казалось, что они на меня летят, я даже села в воду. Мы видели лица немцев, и они нас расстреливали на Липовке, женщин и детей. И начали сбрасывать бомбы на Липовку. Летели осколки. Как начали строчить по нам из пулеметов. Столько поубивало детей, а там только дети были и матери с маленькими детьми. Ни военных, никого мужчин там не было. И вот они летали туда-сюда, и все строчили по нам из пулеметов. И бомбы полетели, так много, что наша Нарова и Липовка, как когда картошку варят кипела. Прошла такая страшная бомбежка, а не царапинки у меня не было. Сестру Нину я потеряла. Она соскочила и куда-то побежала. Она, оказывается, по железнодорожному мосту, там можно было раньше ходить, ушла в Ивангород. Она жила в Ивангороде тогда и туда убежала, а я тут осталась. Под обрывом лежала во время бомбежки. Канонада началась, оказывается, бомбы попали в состав с боеприпасами, которые на фронт должны были идти. И вот эти вагоны начали взрываться, и воздушной волной всё летело, взрывалось. И летели какие-то куски и всё прочее. Потом находили шпалы в Темном саду. В Уускюла раньше были такие деревянные дома, 2-этажные, видимо, для рабочих, которые работали на Кренгольме. И эти дома, как спичечные коробки, все в одну сторону были воздушной волной опрокинуты. Бревенчатые дома и все в одну сторону завалены. Там столько под завалами было погибших людей, и раненых, и убитых. Самолеты бомбили и бомбили, в несколько заходов - отлетят, потом опять начинают. Потом прекратилось, видимо всё сбросили и улетели. Отбой был. Тогда я поднялась наверх, когда немножко тише стало. Там, где сейчас гостиница Нарва, там был театр, кажется, назывался Выйтлея. Там был парк, кусты развесистые. И вдруг опять налет, и я мечусь не знаю, что делать. Милиционер прибежал, свистит — ложись, кричит. Слышу, из-под куста женщина зовет: - Девочка, иди сюда под куст. Я заскочила туда. Она говорит, давай сидеть будем здесь. Потом, когда налет пройдет, если живы, останемся, куда тебя отвезти? Я ей сказала, что живу на 7-ой Петровской. Когда самолеты улетели, мы вышли, она за руку меня взяла. А меня сандалии в руках, а сама босиком иду. И платье нашла, на бегу одевалась.  Босиком, столько стекол было вокруг, а у меня ни царапинки на ногах.

Я шла пешком, подошла и вижу, что наша улица вся горит. Туда даже войти невозможно – пылает с двух сторон, дома деревянные все огнем сгорели. Я сказала, пойду к папе. А папа работал тогда на Вестервальской, это было бывшее Казино - Дом офицеров. Там была столовая, и папа работал в столовой калькулятором. Он как раз был на работе. Я сказала:- отведите меня к папе. И вот мы пришли туда, она меня отдала, а папы не было, так как папа убежал нас искать. Я помню, что официантка меня взяла на руки и я расплакалась. Носила на руках меня, успокаивала. Потом прибежали мама с сестрой, они побежали в Липовку за мной, когда самолеты прилетели. А их не пускала туда милиция. «Куда вы идете в это пекло?». Мама сказала, что вот там девочка убитая лежит, это, наверное, моя дочка в белом платье. Тогда пустили и когда подбежали, увидели, что это другая девочка. Милиционер туда не  разрешил больше идти и отогнал их. И они пришли туда, где папа работал. Через некоторое время и папа пришел. А он убежал домой, узнать, живы мы или нет. Прибежал – там всё горит. Но наш дом один, со всей улицы остался целый. Только крыша была сорвана, стекла в окнах разбиты. Двери тоже вырваны и всё такое. Отец забежал, увидел кровь. Решил, что кого-то ранило, наверное. А у сестры стояла кровать около окна, и когда бабахнули бомбы, рама со стеклом упала на неё. И она порезала руку и ногу, кажется. Мама там забинтовала чем-то, и они убежали из дома – меня искать. Рассказывали, как они бежали, падали. Милиция заставляла, чтобы не вставали. Короче, мы все были живы в эту бомбежку.

В Нарве так много горело, больше половины, наверное. Все деревянные дома сгорели огнем. Самому центру меньше досталось, благодаря тому, что там каменные дома все были. Но крыши были многие сорваны и всё такое. А уж около станции, тут всё деревянное пылало огнем. Дышать нечем было. И вот после бомбежки начался такой ливень, эта туча пришла и гроза началась. Туча пролилась очень сильным ливнем и погасила пожары. Такая вода была на Петровской площади, что я шла почти по колено в воде. Начался просто потоп и, благодаря этому ливню погасло много пожаров. В городе ходили скорые помощи, на углу, где был раньше кинотеатр «Звездочка», там была аптека на этом месте. Дальше по Вестервальской была больница, и туда развозили раненых, куда могли. Так машины скорой помощи на Петровской площади были в воде до середины колес. И вода с Петровской текла вниз как река на мост через Нарову. Там много было воды. Объявили на другой день, чтобы люди собирались, брали теплые вещи с собой и еду и шли в бомбоубежище. Тогда мы все ушли в бомбоубежище и сидели там, иногда только выходили. Сколько сидели, не помню, неделю или две там были. И стали отступать наши русские войска. В Нарве и войск не было, все они были на летних квартирах, за городом. Началось отступление, но туда на ту русскую сторону надо было уже пропуск иметь. Папа побежал, ему сказали, что всё, уже не дают никаких пропусков, уже всё закрыто, часовые стоят. И последние военные на надувных лодках, кто там как мог, в Ивангород отступали. А мы сидели в бомбоубежище. Оно было очень чистое, скамейки стояли, своды такие. Но капала вода, сыро было – темно. Свечки горели, сидели, в одеяла закутавшись. Холодно было, хотя это лето было. Папа сказал: - Надо  что-то принести из дома поесть. Хотя двери не закрывали, дом разбитый был, но что-то осталось поесть. Только вышел из бомбоубежища и тут же возвращается. И маме говорит: - Зинаида, немцы уже в городе. Мама не поверила: - Ты что, с ума сошел? Только что тут наши были, на улицу выходили - они отступали. На лодках, наверное, не доплыли еще до того берега. Отец сказал: - Немцы в городе, сейчас они сюда придут. Только это переговорил, и точно, слышим идут немцы. Мы были в нижнем этаже, а бомбоубежище 2-ярусное. С верхнего этажа лестница спускалась к нам, и спустились трое немцев. Это был первый раз, когда мы их увидели. Они все были обвешаны лентами с патронами, гранатами. Ноги обуты, а на подошвах гвозди железные, как в горах в таких ходят. Рукава засучены. Один на гармошке губной играл, поддатые хорошо - пьяные были. Один прокричал «кукареку» и на гармошке играл, как чумовые шли. Так жутко было на них смотреть. Я закутанная сижу, один нос торчал, а он мне раз по носу - щёлк. Ох, как я испугалась, чуть со скамейки не упала от страху. Прошли и вышли там, где дверь была прямо к речке, железная, толстая дверь. Прикатили туда огромную пушку. И начали оттуда стрелять. А наши многие, которые отступили, шли по Кекенской дороге. И немцы давай палить туда снаряды в сторону Кингисеппа. Вот наши отступили тогда. Каликовы загривские тоже здесь жили в Ивангороде, они тоже отступили. Много наших принаровских  успели тогда отступить в Россию. Они ехали вагонами, потом были в Челябинске. И там всю войну были.

Когда немцы уже заняли Нарву, наш дом был разбитый. И мои родители решили уйти в деревню. А в деревне дом мы не продали. Собрали одежку кой-какую, одеяла, подушки, привязали к велосипеду 2 мешка. И мы пошли пешком в деревню. А немцы уже заняли Ивангород и уже дальше к Кингисеппу, а может и Кингисепп был взят. И мы пошли через Ивангород в деревню. За день мы дошли. Конечно, мы отдыхали. К самому вечеру к закату пришли в деревню. Шли мимо Печурок. Устали страшно. Пришли к маминому брату, к Кочкиным. У них и ключи были от нашего дома. Потом пошли в свой дом. Хоть немцы и пришли в нашу деревню, но всё цело было. Когда немцы наступали, вся деревня убежала в лес, и дома были пустые. Детей в охапку и в лес. И мамин брат также, а у него в это время уже 4 детей было. В лесу все были. А немцы когда пришли в деревню – никого нету, они бесноваться начали. Стали курей ловить, свиней убивать. У маминого брата пасека была, мёд свой. Стали переворачивать ульи. Стали в рупор звать, чтобы возвращались. Не бойтесь, мы ничего плохого вам не сделаем. Сколько могли, сидели в лесу, но потом мой крестный, мамин брат, вышел. Пришел на своё подворье, увидел, ульи перевернуты, и там были немцы. Мамин брат и говорит: - Позовите мне переводчика, я хочу говорить. Позвали переводчика, и вот мамин брат стал говорить: - Вот вы листовки бросаете, что армия и люди вы цивилизованные, и всё такое. А что ваша армия делает, что сделали пчелы вам плохого? Надо вам мёд, возьмите мёд. Но не переворачивайте, пчёлы не виноватые. Зачем вы это так делаете? Надо - спросите, вам дадут. Переводчик перевел всё самому главному их офицеру и тот, говорит: - Не переживайте, зовите всех селян сюда. Больше здесь ничего не тронут. Если кто что тронет – будет расстрелян. Это я вам говорю! Какой-то их начальник. Крёстный пошел, и сказал, -Давайте возвращайтесь. И люди стали возвращаться. И, правда, за всё время военное, пока немцы были там - никого, ничего не тронули. Только, конечно, немцам поставки надо было делать и зерно, и молоко, и яйца, и свинину. Была перепись сделана, и надо было поставку сдавать.

Когда мы приехали, хозяйства у нас ничего не было, а земля была. Мамин брат дал корову, лошади у нас не было. Дал нам зерна, муки и всё это мамин брат, дядя Павел. Он помогал нам питаться. Потом посеяли сами, сажали брюкву, морковку, семена нам давали. Овощи все давали, и мы сажали, всю войну до 44 года мы в деревне жили.

 

Я в 1-ый класс пошла в Нарве в 40-м году, но потом училась в Загривье. Учительница у меня была— Наталия Федоровна Тупиц и она вела первые-вторые-третие классы.  Еще учительница немецкого языка, не помню, как звали. Тупиц, это наша учительница, она и маму учила, оказывается, и сестру мою, и я тоже попала к ней. Ей было около 100 лет, когда она умерла. Она во время войны жила в школе, а дом у неё был в Скарятине. Ей далеко было ходить, она жила с детьми, а муж, по-моему, был полицейский.

У всех до 6-го класса преподавал Васильев Фёдор Дмитриевич. Он был заведующим, был взят на войну и во время войны погиб. Загорелся бункер, они там сушили портянки, он был офицером и во время войны сгорел. Муж Лидии Саша воевал, они там встретились и когда тревогу сделали, то поехали туда тушить этот бункер, и он увидел Федора Дмитриевича, тот задохнулся от дыма.

Еще был учитель Рандин, как звать не помню. Он приходил с Радовели, так как там жил. Был еще учитель по музыке.

Сначала в Загривье была самая старая школа. Она была 2-этажная деревянная на Ореховой горке, там, где школа сейчас. А внизу был карьер, там известь выделывали, 2 хозяина было. А наверху была школа, я тогда в старую школу до отъезда в Нарву не ходила, а ходила моя старшая сестра. Там учительница была Сайма Гансовна, которая эстонский язык преподавала. Я так хотелось учиться, что бегала туда. Меня учителя не выгоняли, сажали сзади за парту, давали чем-нибудь заниматься. Сидела и слушала. Однажды эта Сайма Гансовна ушла на урок, а сама затопила голландку. Выпала головешка, пол был крашеный, он быстро загорелся и случился пожар. Не сумели потушить, пока учеников эвакуировали, так как школа была старая, деревянная, сухая. Она как спичка загорелась. Я пожар хорошо помню, как горела школа. Сестра Лида тогда ходила в школу, и сестра Нина на 5 лет старше тоже была в школе. Я помню, с мамой ходила туда, когда школа уже почти вся сгорела. Остались огромные угли, дым валил — страшно было. После того как первая старая школа сгорела, быстро построили другую школу, на другой год уже. После этого пожара была построена П-образная школа под горой внизу у дороги, которая ведет на Радовель. Она простояла до войны. Кусочек этой, довоенной школы и сейчас сохранился. В войну немцы спалили всю деревню и всё-всё. А школа говорят, не была сожжена, уже русские разобрали на блиндажи. А уже в 3-ий раз после войны была построена школа, на этом месте, где внизу стояла П-образная школа. А сейчас в Загривье это уже 4-ая школа, современная.

 

Несколько месяцев я проучилась в этой школе. Потом немцы заняли, приехали офицеры какие-то. Оставили только одно помещение для 4-го, 5-го, 6-го классов. Все они в одной комнате учились. А мы 1-ый, 2-ой, 3-ий класс учились в доме деда Васьки-Бороды, Капаевы была их фамилия. У них большой дом был и одна комната большущая. И 3 ряда парт стояли, а я как раз уже перешла во второй класс. И в этой избе мы учились. Сидели в школе в три ряда, тем, кто не отвечал, давали задание, и мы писали, решали. Учебники, тетрадки были, не знаю, откуда доставали, экономили, конечно. Ручной труд был, плели пояса, помню, когда свадьбы были.

И вот невесты давали нитки шерстяные крашеные, и надо было пояса плести. Учительница учила в 5 ниток, в 3 нитки. С рисунком таким еще, широкие и узкие пояса для гостей на свадьбе. Вязали кружева, умели уже с крючком. Крючок у нас уже почти у всех был. Штопали носки. Лида сестра говорила, что нам Наталия Федоровна приносила немецкие носки, а мы штопали.

 

Мы еще ничего не знали, мы только слышали, что приближается фронт. Все радио были отобраны, а у нас на квартире жил немец - офицер. Он прошел всю деревню и выбирал, какой дом ему понравиться, чтобы чисто и удобно. И ему понравилось в нашем доме. Мама у нас такая очень чистоплотная была. Понравилось, что тут близко школа и остановился у нас жить. И у него был радиоприемник. Грохот-то фронта приближался и всё такое. Двоюродной сестры муж Николай всё время прятался от немцев, чтобы его не взяли в армию. Как-то пришел к нам и говорит моему отцу, - Дядя Ваня, давай подслушаем, радио включим этого немца. А мне сказали, - Тамара, а ты иди на улицу, карауль, как пойдет этот немец-то, так сразу запой песню какую-нибудь, так мы будем знать. Я на улицу вышла, зима была, и я бегаю около дома, смотрю. Наши как раз включили радио, там оказывается парад шел. Немцы гудели, что Москва взята уже, что капут Россия, Сталин капут. И вдруг слышат по радио, идет парад в Москве. Ничего себе! Услышали и скорее выключили, потому что я бежала с песней, что идет немец. Они скорее отключили и такое вдохновение было, подъем сразу у людей. Раз Москва не взята, значит, всё в порядке. Такое было ощущение, даже я ребенок была, а все равно чувство какое-то особое появилось хорошее.

В Загривье был такой случай. Один фельдшер был, когда немцы стояли, он часто ходил к нам погреться, когда патрулировал. Мы недалеко от школы жили на краю деревни. Он зайдет к нам погреться, а когда началось отступление такое, они почувствовали, что крах им приходит, погибает много их. Немец этот пришел, помню, зашел погреться. Они обычно приходили, винтовку поставят у порога и сидели, грелись. Тут он пришел, винтовку поставил, отстегнул ремень, да как пустит это ремень, прямо в большой угол, где икона висела. И что-то заругался «Файк люк шайзен». И начал ругаться, сел и расплакался. И говорит войну эту, не хочу «Нихт криг». Пускай Сталин и Гитлер идут и сами друг в друга стреляют. «Цвай киндер» показывает у меня 2 детей, вытаскивает из карманов фотографию. Зачем мне эта война? По-немецки все говорит. Я жить хочу. Так что они уже не хотели воевать – потому они и проиграли войну.

 Прошло это время. Грохот приближается, приближается. В 1944 году в январе месяце, 30-го началась эвакуация. В 5 часов утра из Скорятины прибежал поляк, наш дом с краю в деревне был. Вот он к нам и прибежал первым. И вот прибежал  к нам этот поляк, он в армии служил немецкой. Он был знакомым отцу, они часовыми ходили, и греться заходили к нам в дом всегда. Идут, патрулируют и зайдут погреться. Вот он сказал отцу, что будет эвакуация, и дадут вам 2 часа сроку и затем будут все сжигать. Сказал, что 8 часов утра придут  жандармы, будут вас выгонять, вы растеряетесь и не сможете с собой что-то самое главное взять. Он даже сказал, что основное надо взять. Папа помню, сказал, что ты, Тамара, беги в деревню и сообщай, стучи в окна, что будет эвакуация, чтобы люди уже готовились. Я скорей, скорей оделась, бежала и в окна стучала. И говорила, собирайтесь, потому что в 8 часов утра будет эвакуация – сжигать будут деревню. И так до половины деревни я добежала, и тогда попросила, вы друг другу теперь передавайте в Малое Загривье. Я до Лебедевых добежала, а там дальше передавали. И когда уже возвращалась, маминому брату сообщила. Когда шла уже обратно, какой-то ужас был. Скот выгоняли со дворов - овцы на улице, коровушки мычат. Свиней начали резать, с собой на еду, мясо чтобы у кого-то было. И на улице скот бегал, коты, собаки. Плакали женщины, голосили. Я прибежала уже домой, папа ящик сколотил такой и туда одеяла, подушку, сковороду, чашки железные, часы поставил. Вот будильник, реликвия осталась. Этот будильник оказывается мой ровесник, папа, когда я родилась, поехал в Нарву и купил. Одежду положили, а лошади-то нету, тогда папа пошел к дяде Павлу и говорил, ты не подцепишь наши дровни к вашей повозке. Ну, конечно, сказал тот.

И в начале февраля пришли с факелами и поджигали дома (эстонцы, но приказ издали немцы). Жуткое было зрелище. 

А мама ведь не жила тогда в деревне, она жила в Нарве. А вот как это получилось. Когда в 42-м году стали угонять молодежь в Германию, Лиду сестру мою тоже записали в списки. Ей было почти 15 лет, даже еще не было. Мне 10 лет еще не было. Мама пошла в комендатуру в Скарятину и стала уговаривать, что если она поедет в Нарву работать, тогда вы оставьте дочку в деревне. Ей сказали, чтобы привезла справку из Нарвы, что она там будет работать. И маме пришлось уехать в Нарву и стала работать на улице Линды, где сейчас стоит баня, там раньше была консервная рыбная фабрика. Она устроилась туда работать, привезла справку и предоставила, что она работает. Ей дали на улице Линда такой финский домик, там с одной стороны жила Ирина, была комната и кухня, а с другой стороны тоже комната, кухня и там маме дали. И когда были у меня каникулы, я с мамой жила в Нарве. Кончились каникулы зимой, я уезжала в деревню, чтобы в школу идти. Вот как раз тогда перед эвакуацией из деревни я приехала от мамы из Нарвы.

А в Нарву как я попадала, через реку Нарову переходила зимой. В начале января или ближе к концу мама собрала корзинку большую. Там давали с консервной фабрики немножко от головы миноги, первый членик, это можно было взять. Маме с разрешения дали сколько-то миноги, потом какие-то еще консервы. Хлеба буханку, помню, «тропсики» по талонам она получала, вместо сахара, конфеты такие, леденцы. Эту корзинку целую я взяла с продуктами. И шла машина, немец ехал в Городёнку, вёз туда эти консервы, а там воинская часть стояла. Там делали укрепления, дзоты, окопы и всё такое. Там стоял еще лагерь пленных женщин из Орловской губернии. И они были в Городёнке. Мама попросила этого солдата, чтобы довез меня до Городёнки. А там через Нарову переходила сама и шла в Загривье. Машина не отапливалась, холодная, морозы такие сильные были. Немец не одного слова со мной не говорил, ехали-ехали, и я так замерзла. Валенок у меня не было, только ботиночки и шерстяные носки. Когда приехали в Городёнку, дверь открыла и вышла, а ног я не чувствовала, замершие такие были, и я упала. Не могла даже встать. Потом встала, он отдал корзинку и дальше поехал. Я стояла, а дело уже к вечеру. Подошла к берегу, а у берега вода, всё оттаяло, да далеко так. Внизу лед, а сверху вода. Я пошла вверх по течению в сторону Князь-села - еще больше вода. Я вернулась, пошла в сторону Нарвы. Смотрю, все меньше-меньше воды и нашла местечко, где нет воды. И пошла на Омут. А там широкое такое место, корзинку на руку и потёпала. Прошла всю реку, подхожу к тому берегу, а там лёд кругом и берег высокий и мне не выйти оттуда. Карабкаюсь-карабкаюсь, а никак. Я опять в сторону Нарвы пошла, зашла уже почти в самый конец Омута. А там уже отлогий берег, и я вышла там. И Слава Богу там не было воды, и полыньи не было. Надо же я шла и ничего не боялась. Только думала, как бы мне перейти реку. Берег прошла, весь Омут, уже стемнело, а еще 3 км я шла лесом. Ни о волках не думала, ни о ком. Уже совсем вечером пришла, папа с сестрой спросили,- А ты откуда, да так поздно?

 

Тут как раз каникулы кончались, и надо было в школу выходить, а тут отступление. И нас погнали, мама осталась в Нарве работать, а нас немцы стали выгонять. Действительно в 8 часов, примчались жандармы. Здесь на груди такие железные привязи, написано жандарм, вооруженные и начали выгонять всех. И из Радовелей, и из Кондушей, и из Мокреди, отовсюду, и из Омута. Все эти деревни в один день начали выгонять. Погнали, мы с утра шли и к позднему вечеру пришли в Скарятину, обозы шли. Наши повозку прицепили к Кочкиным, маминому брату. Помню, мужчины всё говорили, давайте как можно медленнее ехать, делайте вид, как будто что-то сломалось, чтобы на ту сторону Наровы не уехать. Слышно уже было русских, как гул приближался, канонада. Вот-вот наши будут здесь, мужчины всё скапливались по пути в Скарятину и говорили. Долго-долго мы ехали. Приехали, уже поздно, темно было. И Скарятина была уже пустая, там никого уже не было, уже была эвакуирована. А дома стояли еще, мы расквартировались все, кто в Скарятину прибыл. Кто на Омут поехал, кто как. Кто спрятался, некоторые повозки в леса заехали. Вот Ленька, мой брат двоюродный Солнцев, и еще многие - они в Гусякин бор заехали, там, где сейчас поле. Там остались. Они даже видели, как взрывали нашу церковь Ольгин Крест. Они не переехали на ту сторону, они в лесах были. Кочевали туда-сюда, делали вид, что они едут, потом прятались.

Пустой дом, там в Скарятине был, принесли соломы и мы на соломе этой ночевали. И утром рано немец стучит в окно, чтобы выходили. Там в Скарятине был паром, через паром нас всех и отправляли. По 2 повозки можно было въезжать на паром. Мы в одном конце деревни, а все едут с другой стороны с Мокреди, с Радовелей к парому. Мы от Коколка ехали - дорога была к этой переправе. Мы выехали с этого дома и наши сказали, пускай едут, а мы будем стоять здесь. Ждать, когда все переедут, не будем торопиться, успеем. И стояли, а других перевозили, перевозили. Вдруг из Коколка машина, одни офицеры немцы отступают. И им срочно надо, последние уже они - срочно на ту сторону. Наша повозка мешала им. Вот нашу повозку раз и на паром, без очереди, представляете, какая обида была. Нас и машину перевезли на ту сторону на пароме. А в Верхнем Селе маминого брата сваты жили, маминого брата жена и её родители. Мы туда к ним пошли, они еще не были эвакуированы. Там мы пробыли, наверно, дня три. В это время начали сжигать наши деревни, на той стороне. И Загривье,  и Скарятину, и Омут и все-все. Мы, я помню, выходили на берег и смотрели это зарево, как огонь пылал.

Немцы начали сжигать нашу деревню с Малого Загривья. Наш дом долго не был сожжен и школа тоже. Наш двор был большой, и они согнали свиней, которые остались. Потом немцы приехали с машиной, загнали туда поросят и увезли. Тогда и наш дом сожгли в последнюю минуту. А школа говорят, не была сожжена, уже русские разобрали на блиндажи. Вот так я слышала, говорили. Гусякин дом тоже на блиндажи разобрали. Потому что начали стрелять по этим точкам, я слышала так.

Все правое побережье, все русские деревни были сожжены. И еще Князь-село, Верхнее село, они тоже русские деревни, и Криуши, и Узно, и все-все.

И потом и нас оттуда погнали. Опять немцы пришли. Когда сжигали деревни, тогда и Ольгин Крест взорвали. А на колокольне был мой брат Леонид, пришли немцы и им weg-weg – уходите. Сейчас будем взрывать, уже заложены мины и всё. Они вышли оттуда, отошли в сторону и как бабахнет, и церковь поднялась целиком вверх, потом раз и рассыпалась. Ужасно, говорил, это смотреть было. Я спрашивала, - Леонид, а ты хоть был там внутри. Он сказал,- Нет, я не был. А на колокольню можно было заходить со старой церкви. В старой церкви были иконы или не были перед взрывом, я не знаю. Увезены ли эти реликвии были или нет у немцев.

Наши деревенские, которые в лесу были, к ним разведка уже пришла. Леонид рассказывал,- Мы в лесу были, дураки, еще ночью костер развели, а разведка русская увидела – дымок и начали палить по этому дымку. Мы давай тушить. И стрелять начали оттуда русские. Тогда под утро, давайте вывешивать красный флаг. Кто-то на дерево влез, но ни у кого красной тряпки не было, нашли у Солнцевых одеяло красное. Вот они схватили, да на палку намотали. Какой-то парень залез на дерево, и махать начал этим одеялом красным. И тогда они перестали стрелять. Потом разведка пришла туда.

А у немцев на той стороне такое было укрепление, туда еще сгоняли людей, копать окопы, дзоты, доты. И папа ходил, и сестра моя ходила, гоняли туда на эти работы. И с Орловской губернии женщины тоже, там лагерь был, они тоже эти укрепления делали. Часовые ходили и заставляли их всех там работать. И вот одна женщина из этих приходила зимой побираться. Разрешали им через реку переходить, когда замерзнет. Ходили по деревням, просили хлеба, кто картошки даст, кто чего. Пришла, помню, одна женщина  с девочкой лет 4, наверное. Все они были в шубах белых, сзади сборочки, в лаптях. Тут всё переплетено веревочками, так красиво, портянки белые у всех. Вот пришла к нам побираться эта женщина, и рассказала такую историю. У этих матерей отбирали детей, а я свою девочку взяла, спрятала в мешок вещевой. И вместо хлеба, я её носила на спине. Когда шли пароходом из Нарвы, заставили снять мешки на верхнюю палубу, а нас туда вниз погнали в трюм. Я всё стояла, не сбрасывала, думала, забросают вещами, задохнется мой ребенок. Я последняя уже поставила с краешку свой мешок. Загнали вниз, а я переживала, не задохнулась ли, да и покормить надо бы чем-нибудь хотя бы. Я стала проситься как бы в туалет, разрешили, поднялась, а я сразу не в туалет, а к мешку этому. А там часовой ходил, и спросил, ты зачем сюда. Я сказала: - У меня там киндер. У часового глаза округлились, как киндер. Я развязала, показываю, а она там сидит в этом мешке. Так она и жила в лагере с матерью и разрешали ей ходить побираться с этой девочкой. Вот такая была история. А когда их эвакуировали, наверно в тоже время, что и нас. Наверно в другой лагерь перегнали.

А нас так и погнали потом, от хутора к хутору в сторону Чудского озера. В какой-то лагерь нас гнали. А мы не знали, всё гнали и гнали. В какой-то хутор к вечеру, пришли, тогда можно было одну ночь ночевать, а на вторую ночь уже все - не разрешали. Ночевали и опять дальше шли, и у нас на одном из хуторов подохла лошадь. Девочка Валя у маминого брата еще до эвакуации умерла. Мать мамина и, кажется, она в один год умерли. И было нас всех - у маминого брата 3 детей, и нас было - папа, я и Лида, так вместе и ехали.

Видимо лошадь устала уже, воз да мы прицепились, вот и умерла. Гнали-гнали нас. Когда во двор загнали, она была вспотевшая, дали ей овса да воды попить. И у неё оказалось вздутие, если б она была не привязана, походила бы, газы бы вышли. А то привязана была, в общем, она и умерла. Мамин брат зашел во двор, а лошадь лежит на боку, такая гора живота и уже погибшая лошадь – всё. И тогда мой отец, и мамин брат, и дедушка мой, мамин отец, пошли в комендатуру Авенурмескую. Они пошли в волость, просить, что может лошадь дадут, дальше отступать нам не на чем - трое детей и мамин брат, и я подросток и моей сестре 15-ый год. Пришли в комендатуру: - Дайте нам лошадь. Там был эстонец, и он хорошо по-русски говорил. Потом переговорил с комендантом и говорит: я хочу вас взять в работники и мне разрешили вас взять. Вы согласны? Jah? Я дам вам лошадь свою и привезу к себе на хутор. Наши родители, конечно, были рады, что нас не погонят дальше. И, правда, на другой день он пригнал свою лошадь, запрягли эту повозку, и он к себе привез. Авенурмская волость, деревня Сааре. Мы приехали туда и почти зиму были там. И потом к весне сказал, что он не может нас больше содержать. Но есть у нас в деревне богатый фермер, есть у него много коров и 2 лошади и жеребёнок, а там рабочие руки нужны. Там только муж-жена и старая бабушка. Я поговорю с ним, его звали Вольдемар Кирс. Может быть, они возьмут какую-то семью из вас. А звали его Иван, он, оказывается, служил в царской армии, по-русски прекрасно говорил. Пришел и говорит: - Он возьмет тебя  Иван и твоих дочек. И мы перешли тогда к Кирсу. Дали лошадь и мы жили у этого Кирса, мы тогда зимовали.

 

В марте была большая бомбежка в Нарве, уже русская, а мама была в Нарве. Ей дали документ, что она работает на фабрике. Начали вылавливать людей, когда отступление началось. Начали всех-всех эвакуировать. Ловили людей немцы, в машины сажали и увозили в Раквере, Тарту. А мама покажет бумажку, что она тут работает, и её не брали. Она говорит, я все тянула, видела, что отступление идет. А в марте месяце началась бомбежка. Мама шла, и был налет, она заскочила в подвал, около вокзала дом был. В подвалах всегда были какие-нибудь диваны или что-то такое, люди в войну больше в подвалах жили. Русские уже бомбили и 5-го и 6го - два дня. И она заскочила туда, и в это время туда же заскочили два немца в этот подвал. Грохот стоял само собой, свист был, и влетела бомба в этот дом. Свист был оглушительный. Она на диване легла, свернулась калачиком. Лицом вниз на перила дивана и подложила руки. Больше говорила, ничего не помню. Сколько она там была, не знала, завалило там все. Очнулась, ни может шевельнуться, и не понимает, где она находится. Хочет встать, а ей и на миллиметр не шевельнутся. Она рассказывала: - ничего не понимаю, где же я нахожусь. На мне такой груз, что я не могу встать. Тогда я стала в память входить и так я поняла, что у меня руки были сложены, и я могла только кончиками пальцев пошевелить. И между пальцев посыпалась штукатурка и песок. Я подумала, что это бомба упала, и я засыпана теперь. Я так расплакалась, так плакала, так молилась Господу Богу, что пошли мне еще бомбу, чтобы умерла. Как же я буду, меня никто не будет искать, я буду с голоду умирать здесь. И воздуха уже не хватало. А немцев-то стали искать, и слышала она, высоко там стали их по именам спрашивать. Вы здесь или нет, кто-то видел, как они забегали туда. Их стали искать, когда бомбежка прошла, и их стали откапывать. Мама думала: - Их-то откопают, а я-то что. Меня, наверное, не будут откапывать. Я продолжаю плакать, потом слышу, что немцы говорят:- Да тут и женщина есть. Их откопали, но немцы погибли. Немцы эти, они как-то так упали на спину, что на грудь весь вес. А она вес на хребтину приняла. Сломана у неё была ключица и вся обожжена была. Зажигательная бомба была, когда взрывается, тогда огонь. И вот она говорила,  и меня стали откапывать, дотрагиваются до головы, спрашивают: - Гут? Целая голова? Она сказала: - Гут-гут. А и голова разбита у неё. Вся обожжена, волоса обгоревшие и ноги были обожжены, и рука правая. Страшные потом тяжи были после таких ожогов. Откопали по пояс, тащат – не вытащить. А она в валенках была, дергали, все-таки выдернули, валенки там остались, а ноги выдернули. На одной ноге вывих сделали. Она говорила: - Идти не могу, на носилки положили и в первый попавший пункт у железной дороги. Там палатка была, где срочно перевязывали людей. Её как колотушку всю перебинтовали, на носилки и там у железной дороги оставили, свалили на какую-то кровать. Еще кто-то там был. Свалили и побежали те, которые раненых разносили. И она там уже теряла, видимо, сознание, и температура поднялась. Я, говорила, лежала не знаю сколько, потом очнулась, потому что  какой-то мужчина наклонился и говорит: - Женщина, если есть у тебя какие-то силы, выбирайся отсюда, иначе ты умрешь здесь. Здесь нельзя тебе оставаться, здесь бомбят, везде, говорит, кругом, тебе надо как-то выходить отсюда. То ли приснилось, то ли на самом деле и вдруг исчез этот человек. И я стала собираться, начала шевелиться, одеяло было, накинула его. Я в бинтах была, а март месяц. Нашла какие-то калоши, на ноги натянула, пошла и одеялом прикрылась. Когда шла, уже вся Нарва была разбита, я по этим развалинам шла и лежала, сознание теряла. Надо было пробираться в бомбоубежище. Там были маминого отца племянница с девочкой и моего отца сестра тетя Федора. А когда туда пришла, потом меня подобрали, когда я волоклась на четвереньках. Подобрали на носилки и унесли потом в бомбоубежище. И там я лежала, когда перевязку стали делать, там загноилось все, ножницами взяли и как кору сдернули с меня эту повязку всю в гное. И тогда наложили повязку с лекарствами, мазь и всё такое. И лежала я в бомбоубежище, теряла сознание, ничего не помнила. Вдруг ко мне подходит немец, я прошу пить, а он: - Найн-найн, нельзя пить. Даёт такую бутылочку коньяку - это можно. Я как схватила эту бутылку и не чувствовала даже что это коньяк, такая у меня жажда была. Полбутылки выпила этого коньяка и отключилась. И потом меня без сознания вынесли из бомбоубежища, машина подошла открытая, соломы наложили и туда нас раненных тяжелых. Военными шерстяными одеялами закрыли и помчались до Раквере, и там стояли немножко, и дальше в Тарту отправили, там госпиталь был для гражданских, и мама там лечилась. Когда вышла она уже из госпиталя, думала, что наша деревня целая и хотела вернуться в деревню к себе. Когда она там ходила, давали этим бездомным, которые выписывались из госпиталя, поесть. Говорили, найдите посуду, мы вам один раз будем давать покушать из этого госпиталя. И вот рядом был дом недалеко, там жили люди также привезенные. Ни родных, никого нет, и они там жили и её пристроили туда. И вот она ходила за этой едой. Однажды, как она говорила: - Я иду, и подходят две женщины и дают мне 25 марок. Она говорит, зачем мне, магазинов нет, не надо мне никаких денег. Они сказали: - Возьмите-возьмите, а вдруг пригодятся. Я расплакалась, Господи, мне уже милостыню дают. Они взяли и сами положили мне в карман. Когда мне выходить из госпиталя, у меня одни бинты были - ничего не было. Нашли какую-то железнодорожную шинель, колодки деревянные, сверху парусина. Потом разорвали простынь, портянки такие сделали, и были чулки. Резинок не было, бинтами подвязала. И из этой же простыни сделали мне трусы. Ничего не было. Откуда-то появилось платье шерстяное широкое, мне разрезали его и как халатом сделали на голое тело. Завернули и бинтом опоясали. Вот моя одежда и шинель. Рука уже забинтована не была, потому что  зажила. И голова еще не была зажившей. Я так и ходила. Сунули мне эти 25 марок, они и лежали. Потом опять я шла, несла котелочек с супом, и попался навстречу сосед, деревенский парень наш, Анатолий Ручкин. А их ребят наших брали в армию немцы, год подходил, и несколько человек забрали в армию. Он был в немецкой форме, без погон, без всего. Рабочие дела какие-то делали, и они не служили в армии, так где-то чего-то нужно было сделать. И мы встретились. Мама говорит: - Ой, Толик, как мне теперь в Загривье попасть домой? Он сказал: - Тётя Зина, какое Загривье, там всё уже сожжено и все выгнаны, эвакуированы, ни одной души там нету. Мама сказала: - Да неужели!. Он сказал: - Да, вот моя семья находится в Авенурмской волости, там такой есть хутор, такой-то адрес, поезжай к моим, они знают, где ваши находятся. Тетя Зина, у тебя деньги есть? Автобус ходит туда, из Тарту в Авенурме. Она сказала: – Да, мне дали две женщины 25 марок. И на эти деньги приехала в Авенурмскую волость, заплатила за билет. Еще она смогла в газету напечатать объявление. Во время войны разыскивали люди друг друга, давали объявления, где кто находится и кого ищет. Такая газета выходила. Приехала в волость, нашла этот хутор, и её приютили, и там она ночь ночевала. И, конечно, Ручкины знали, где мы с отцом и в каком хуторе. Многие попрятались так в хуторах, останавливались от гонений. Потом немцы отступали так, что им было и не до нас. Вот в одно прекрасное утро, мы жили у Вольдемара Кирса, папа с хозяином был недалеко от дома, там лесок такой был. Они пилили дрова там. А хозяйка обед готовила, а Лида, сестра моя, говорит: - Тамара, давай я сошью тебе чулки. А мы нашли какую-то немецкую рубаху, которая  на дороге валялась. Лида сказала: - Она цвета хаки и тянучая немного, наподобие трикотажа. Давай, я из рукавов сошью тебе чулки. Иди на кухню, принеси мне ножницы. Я пришла на кухню, смотрю, кто-то заходит в веранду, мелькнула тень, и стучит. Думаю, кто это стучит - свои и так заходят. Я остановилась. Хозяйка говорит Tulge sisse – Заходите. Дверь не открывается, она подошла, и сама открыла дверь. Заходит женщина в шинели, в колодках деревянных, голова забинтованная, рука правая засунута, а тут вижу забинтована. Она сразу на меня так уставилась. Перешла порог и говорит: - Здравствуйте,- по-русски. Я гляжу, а это глаза-то мамины. Я кричу: - Лида, мама, кажется, пришла! Лида выскакивает из другой комнаты и мама стоит, и я смотрю, что это точно мама. И мы как бросились к ней, обхватилися. Я говорю: - Мама живая, мама живая! А мы думали, что она погибла, слышно было, что бомбили. Мама пришла, хозяйка тоже стояла, плакала около печки, и сразу мне сказала: - Тамарочка, иди, зови папу и Вольдемара, обедать будем. Я бегу и кричу: - Папа, мама живая, мама живая, иди скорей. Они не слышали, не стали пилить, остановились. Я так бегу, а мне кажется, что на месте стою. Такое состояние, как ватные ноги. Подбегаю ближе:- Папа, мама живая, пришла, она у нас. Хозяйка сказала, идите, обедать будем. Вольдемар сразу сказал, - Давай бросай, не будем больше пилить и пошли домой. И так мы жили у них некоторое время у этих эстонцев. До тех пор, пока не пришли русские и не заняли Эстонию. Мы там были у них, когда пришли русские.

Тут такая была ситуация. Русские наступали, немцы стали отступать, и опять в этих местах стали кружить самолёты и бомбить начали. В соседней деревне лошадь погибла, хозяин за ней побежал, молодой парень и его убило, потому что бомба упала. А мы испугались и в лес тоже ушли. Недалеко там лес был, мама с нами была, маминого брата жена, 3 детей и они отвезли нас в лес. Там такая была яма, дерево сосна упавшая и корни вывернуты, а под ними яма. Вот нас в эту яму и посадили, одеяло постелили. И мы туда залезли. А немцы хитрые, они лесной  дорогой отступали. Танки, телеги, пехота отступали. А русские как раз их бомбили. Вот мы там ночь просидели. А в Авенурме там такое случилось, немцы отступали, а русские наступали быстро так. И последнее отступление немцев, военные, там все шишки были - они проехали Ракверскую дорогу, и прямо в разведку к нашим в лапы. Засада была разведки, и им деваться было некуда, и там такой сильный бой был. А мы в это время сидели в лесу. Нам слышно было, как стреляли и гранаты, и вся эта трескотня шла. Их всех поубивали этих немцев. Наутро нам надо было выходить, а мы боялись. Сидели мы там, ночью ракеты летали в лесу, и немцы пешком шли и лесом и по-всякому. Мы сидели - темно, к самому краю мы закрылись одеялом. Не шелохнемся, даже Вовке 2 года, 3-ий год был и тот молчал, ни звука не проронил. И вот по самому краю этой ямы кто-то шел. Мы затаили дыхание и думаем, если немец, как зашевелись, так расстреляет и всё. Прошел. Хорошо ракет не было, так и ушел этот человек. Потом мы решили, что не будем больше оставаться, будь что будет - надо выходить. И вот маминого брата жена Ольга, мама и я, Лида и детвора, Анатолий, Вовка, Маргарита - все мы стали выходить из леса. Туман такой был, через пожню надо было пройти, там дорога. Выходим, кусты стоят, смотрим по дороге, в тумане-то не видно, какой-то солдат идет с ружьем и не понять, то ли немец, то ли русский. Слышим, какой-то другой догоняет и кричит: - Hallo! Ой,- сказали наши, -давайте стоять за кустами. Страшно, вдруг немцы, скажут - партизаны выходят. Стоим за кустами, туман начал развеиваться, смотрим, шинели-то не немецкие, шинели-то русские. Обрадовались, скорее выходить из-за кустов, а это был Эстонский корпус, они по-эстонски и кричали. Такая радость была! Тетя Ольга и мы все обнимали этих солдат от радости. Вот так мы и пришли домой на хутор, где жили. Потом этот эстонец сказал, мы не будет больше вас держать, потому что русские пришли, и вы куда-то уходите теперь. Его забрали этого хозяина, богатый был, и папу моего забрали. Он тоже в комендатуре где-то сидел у русских. А потом мы пошли с мамой и его выпустили. Помню, там офицеры были на лошадях. Много лошадей было. Папу спрашивали, почему не взяли в армию, а его не брала ни та, ни другая сторона, у него был белый билет, он по зрению не подходил. Он очень плохо видел, у него был глаз, наколотый в детстве, жали на поле когда. И второй глаз заболел, и у него зрение было нарушено. У него такие очки были. Папу отпустили. А тогда уже заняли Эстонию, мы нашли один хутор, там жили 2 брата, Вольдемар и Максим. У Вольдемара была Лида жена, а у Максима Роза. Максим по-русски хорошо говорил, эстонец, тоже служил в армии, еще царской. И нас пустил к себе в чердачную комнату.  А как жить? Ничего нету, и вот ходила я по хуторам просила: дайте нам что-то - мы будем что-то вязать, и давали шерсть, и мы вязали варежки, носки, чулки и нам давали за это муки, керосину или что-то другое. Потом на Talgus, толока по-русски, собирались-предлагали кому-то жать или косить. Люди знакомые, сообща убирали, а за это потом давали зерно или чего-то еще, или муки. Мама ходила, Лида ходила к эстонцам на Талгус этот. И давали муки и пекли хлебы.

Силины эвакуированы были и в хуторе эстонском жили, когда отступали, когда был ночлег. У Силиных семья, их много было, сёстры, брат Вася и сестры Зоя, Раиса и еще Ольга и дети. Вася брат и Зоя сказали, что немцы оставили велосипеды в каком-то лесочке,- Пойдемте за велосипедами, и с ними пошла сестра Нина. Собрались и пошли. В это время пришли, как говорят, эстонцы СС. Когда возвращались, велосипедов они не нашли, но слышали стрельба какая-то. Навстречу шли какие-то люди и сказали, - Вот в том хуторе, там так стреляют, сейчас убили, расстреляли всю семью. Они свернули и пошли в хутор, где были тетя Саша, дядя Ваня Гладышевы. Потом думали, надо все-таки идти туда, где стреляли. И вечерком пошли на тот хутор. Приходят, а там вся семья Васина расстреляна. Даже ребенок, один грудной, а другой маленький  двухгодичный убегал за дом и там за углом тоже лежал убитый. Пять человек. Сделали для них большой ящик и по обе стороны от мамы детей положили к ней. Стреляли эсесовцы, поддатые были, русских уничтожали - эстонцы бесновались больше даже, чем немцы.

 

Когда уже полностью заняли Эстонию, отец собрался. Мы хотели деревню посмотреть, что же сделалось с нашей деревней. Вот нас пять человек собрались. Мама, сестра моя, я и две женщины из Загривья - Настя Ручкина и еще Ручкина. Мы отправились пешком, добирались - кто подкинет нас на телеге, или военные. Когда к Нарве стали подъезжать - столько убитых лошадей, техника вся перекореженная, телеги разбитые,  и танки разбитые, и пушки валились. По сторонам лес был весь обгоревший, переломанный. Где Вайварские горы - лес там был искорежен настолько, ни одного целого дерева не было - все были переломаны взрывами. Однажды шла телега, и военный солдат нас подкинул поближе к Нарве. Мы вечером пришли и сказали нам, что здесь на Таллиннском шоссе истоплена баня, идите там и ночуйте. Мы там ночевали ночку. И на утро мы через мост перешли - был сделан понтонный мост, русские сделали. Мы перешли Нарову, и пошли в сторону Ивангородской, там раньше была старая дорога, но потом шли-шли этой дорогой, и на этой дороге ехала полуторка с русским парнем солдатом. Мы подняли руку, он остановился и спросил:- Куда вы идете? Мы идем в Загривье. А он сказал: - Я в Радовель еду, там наша воинская часть. Давайте садитесь. Мы залезли туда, в эту машину. Он поехал дорогой, была сделана дорога через болота бревенчатая, военная. И вот он поехал по этой дороге, и там по одной стороне и другой лагеря были. Когда фронт по реке был, они принимали раненых, и госпиталя были и все такое. Провез нас этой дорогой и к Печуркам выехали. Там  уже недалеко и наше Загривье. И он нас прямо в Загривье и привез. И ночевал с нами, разжег костер. Но, конечно, тут такая картина страшная, тяжелая. Как мы стали из леса выезжать на это поле загривское - ни одного дома нет, деревья стоят обгорелые, ни одного дерева не было, всё обгорелые стояли. Страшная картина была. И в Кондуши такая же картина. Мы как взвоем и стали плакать все в голос. Он увидел, что тут женщины все ревут, плачут, и он не поехал в воинскую часть. Остановились там, где Лёликовы и напротив Нужнова, где Лёликовы жили, где Народный дом. Две яблони оставшиеся были целые, не сгорели. И вот мы около этих яблонь зажгли костёр, и мы там ночевали. И потом все разговаривали, все плакали, конечно, и потом разошлись на утро, все по своим подворьям. И мы тоже с мамой пошли к нашему дому. Там только фундамент. Мы всё плакали, а солдат этот и говорит: - Не плачьте вы, скоро война кончиться и построиться у вас новая деревня. И будете снова здесь жить – успокойтесь. Все успокаивал нас. Потом он сказал нам, пойдете в Скарятину, там сейчас построен мост временный деревянный. Там, где переправа была паромная. Пойдете к этому мосту, но с дороги не сходите никуда, потому что много мин кругом. И ничего не берите, могут быть красивые вещи, тоже не трогайте. Потому что немцы под видом этих вещей закладывают взрывчатые вещества и люди теряют руки и лицо. Так мы и пошли… Помню мы забежали в Гусяхином бору - там был блиндаж и заскочили мы в блиндаж. Зачем сейчас не помню, но я там нашла сахарницу и чайник. Сахарница и сейчас целая с военного госпиталя. Вот с этого начинали жить, у нас ни посуды и ничего не было. А когда мы еще шли пешком, пришли к переправе. Мост действительно там был сделан временный. Видимо, танки могли пройти. Когда мы шли, помню, так много немцев из Чудского озера плыли убитых, как бревна, сплав, много-много немцев плыло, они уже вздулись и в сторону Нарвы. А один немец уже на левом берегу ноги были на земле, а голова в воде и вот эти волосы колыхались. Я, помню, остановилась, за перила взялась и смотрела на этого солдатика немца. А другие плыли как бревна.

 Пришли мы обратно в Эстонию туда, и мы рассказали отцу, что там ничего не осталось. И что строиться снова начинать невозможно, потому что до войны только что новый дом был построен, и только 6 лет в нем прожили. Снова строиться? Не с чего говорит, надо где-то пристраиваться в городе...


Фотоальбом с фотографиям деревни

Загривье



Из материалов Загривского школьного музея.
Это не дословные записи, а скорее пересказ учениками школы того, что они услышали от своих более старших земляков.

Не подписанные воспоминания:
"До войны в деревне насчитывалось более 50 домов, и она делилась на Большое Загривье и Малое Загривье. Разделяла их пожарка, в которой был и клуб. Второй клуб был в начале Большого Загривья на месте дома Калбиших. За домами Голосовых и Дружининых были часовни. Лебедев заведовал кооперативным магазином, товары в которой завозились из Эстонии. Кроме магазина были две частные лавки: Вишняковых и Петра Лапина. Зерно мололи на мельницах. Две мельницы были ветряные на слуде (водонапорная башня сейчас) и Лебеля в Мокредях. И две водяные на Черёмухе: Шершня и у встье - Отцена. На слуде находилась и кузница, а вторая была на месте фермы. На месте нашей новой школы расположена была довоенная школа, в которой в то время дети были организованы в скаутские отряды. Школа была четырехлетняя. Голосов М.И. до сих пор помнит свою учительницу Цуп Наталию Федоровну. Обязательным предметом в школе был "Закон Божий".
Молодёжь ездила на заработки в Нарву, нанимались на работу к зажиточным людям. Юноши служили в армии при Эстонии, но срок службы был небольшой.
Довоенный уклад жизни в Загривье, ставшей территорией Эстонии, не испытывал каких-либо потрясений и изменений, как это происходило в России: установление Советской власти, коллективизация.
Каждая семья жила единоличным хозяйством, имея свою землю, лес, скот и занималась каким-либо доходным промыслом.
Исстари в этой местности был развит лесной и рыбный промысел, которыми занимались купцы, а местные жители нанимались к ним на работу.
Доходным промыслом было пережигание извести. Этим занимались Борода Василий, Лебедь Иван и Копаев Василий на слуде и за рекой Черёмухой. Отправляли они её по заказу в Нарву, а так же продавали местным жителям.
Петр Солнцев варил дёготь из корней сосны.
Савва Густяхин делал дровни, дуги, полозья для саней.
Солнцевы изготовляли мерёжки, морды для рыбной ловли.
Русак Василий плёл корзины из прутьев, а также из лучины.
Солнцев Сергей был мастер по изготовлению посуды из бересты.
Кутилин шил сапоги.
Золотников Петр Дормидрнтович был печником.
В роду Солнцевых было много умелых столяров и плотников.
В каждом почти доме занимались шорничеством, т.е готовили сбрую для лошадей, умели делать пиво, квас, конопляное масло.
Деньги были - эстонские кроны".

https://sites.google.com/site/perevoloki/zagrivje/IMGP2367a.jpg

Воспоминания Солнцевой Манефы Ивановны:

"Родилась в 1918 г. в деревне Загривье, в большой семье. Загривье в то время являлось частью Эстонии. В семье был средний достаток. Имелись две коровы, лошадь, свиньи, козы, куры. Хозяйство было натуральным. Имелись посевные луга и пахотные земли. В то время в Загривье имела четырёхлетняя школа, в которую ходила Манефа. Дальнейшее обучение проходило у учителей, приезжающих из Нарвы. Для этой цели был специально выделен один дом в деревне. Но закончить образование ей не удалось. Вместе со своими подругами она уехала в Нарву работать. Там она училась в вечерней школе. Преподавали эстонский язык, но говорили все на русском. Изучали также закон Божий. В 1940 году, когда Эстония присоединилась к СССР Манефа вернулась в Загривье. Здесь она встретила свою первую любовь. Но, к сожалению, не смогла выйти замуж за любимого. Она вышла замуж за Солнцева Сергея. Очень яркие воспоминания остались у неё о свадьбе. Перед Новым годом в дом явились двое сватов, которые договорились о свадьбе. Сватов надо было обязательно обвязать полотенцем или поясом. Это делала Манефа. Через две недели состоялась свадьба. Свадьба проходила с венчанием в церкви. Церковь в то время находилась в Скарятине. Жених с невестой и гости ехали в церковь в санях, украшенных лентами. В церквях на иконы вешались полотенца, которые оставались затем в церкви. Попу платили деньги. На обратном пути при выезде в в деревню были поставлены ворота. Ворота обвязали соломой и подожгли.  Сани должны были проехать в эти ворота. Всего в свадебном кортеже было 6 саней и 6 лошадей.
Во время войны семья Манефы была отправлена в эвакуацию в Нарву. Там они провели всю войну. Манефа работала в оборонном заводе, рыла окопы, как все переносила трудности. Эстония была оккупирована немцами. Муж её просидел три месяца в тюрьме, т.к. немцы подозревали,  что он имеет отношение к коммунистам.
После окончания войны Манефа вместе с мужем и двумя дочками вернулась в Загривье. Деревня была сожжена немцами при отступлении. Десять лет они жили в деревянной лачуге, пока не смогли построить дом. Работала она в колхозе свинаркой. Женщина она была трудолюбивая, работала не покладая рук. Жизнь в то время была тяжёлой, но работали с энтузиазмом. Муж её был председателем колхоза. Несмотря ни на что  народ жил весело в Загривье, при клубе был организован народный хор. В этом хоре пела и Манефа. Часто они ездили выступать в Ленинград, во Псков. Была выпущена пластинка с записями.


Из материалов того же музея. Судя по всему это письмо, которое написал, к огромному сожалению, неизвестный мне автор.

До войны, когда наша территория принадлежала Эстонии, и вплоть до 1947 года, жители нашей местности имели кроме усадьбы по несколько гектар посевной земли, где сеяли пшеницу, рожь, гречиху, просо, лён. Крестьяне здесь вели натуральное хозяйство. В соответствии с этим и возводились все хозяйственные постройки. Вдоль улицы ставился бревенчатый дом. Дерево для постройки надо было выбирать умело. Например, считается, что изба будет долговечнее, если срублена из сосны. Но, если сосна выросла на болоте, то она по крепости намного уступает осине. Надо выбирать сосну, выросшую на сухом песчаном месте. В начале рубился сруб, который должен был обязательно просохнуть на солнышке, и только потом возводился дом. Дом ставился на фундаменте, чаще всего из камня. У тех, кто побогаче, фундамент доходил до 1 м. В доме чаще всего делалось две комнаты. Изнутри стены не штукатурились. Одна из комнат — кухня, в которой добрую половину, занимала русская печка. Печка обогревала обе комнаты. Вся жизнь проходила на кухне. Здесь стоял стол, вдоль стен широкие лавки, на которых сидели и спали. Мебель и посуда в основном были самодельные. Покупали, например, буфеты, кровати. В другой комнате в переднем (красном или большом) углу вешались иконы и день и ночь горели лампады. Там также стоял стол, покрытый льняной скатертью. Обедали в красном углу только в престольные праздники или когда приезжали гости, а в остальное время находились на кухне. Крыши крыли соломой. Шифера здесь не знали до середины 50-х годов. Крыша делалась высокой, под ней обязательно устраивался чердак с окошком. Первая электрическая лампочка появилась в 1953 году. А до тех пор для освещения использовали керосиновую лампу. Крышу часто украшали петухом, как символом богатства и независимости. Этот символ был позаимствован у эстонцев, где на крышу ставился конёк. На окнах делались наличники и обязательно навешивались ставни. После постройки дома приглашали попа, который освящал дом, читал молитвы. В каждой избе имелось подполье, где хранилась картошка, соленья, овощи. Их кухни дверь вела на двор для скота: держали коров, свиней, овец, кур, гусей. Двор был либо бревенчатый, либо каменный. Многие крестьяне жили зажиточно. Бедных почти не было. Потом в каждой семье имелась лошадь. Лошадей не имели только самые бедные. Вокруг дома имелся сад, грядки для овощей, а дальше шли борозды для картошки. В каждой усадьбе имелось гумно, где сушили и молотили зерно. Рожь и пшеницу молотили дома, жерновали, так как на мельнице надо было платить мукой. Поэтому обязательно строили клеть, в которой хранили зерно и муку. Кроме того, каждый хозяин строил баню. Бани здесь топились по-черному. Там ставили каменную печку, которая долго хранила тепло, а дым шёл прямо в помещение. Сейчас доказали, что такая баня обладала бактериологическим действием. И поэтому, в тех местностях, где использовались такие бани, люди меньше болели инфекционными заболеваниями. Дом крестьянином строился один раз в жизни, но так, чтобы хватило пожить сыновьям и внукам. Дом был связующим звеном поколений. В нашей местности до войны крестьяне селились также по хуторам. Расстояние между хуторами составляло 6-8 км. Потом хутора исчезли. Но и сейчас можно увидеть полуразрушенный фундамент на их месте.

Сейчас этот уклад жизни ушёл в прошлое. В 1947 году были созданы первые колхозы, тогда посевные земли были у крестьян отобраны. Забрали и лошадей. У крестьян осталась только усадьба. Теперь же многие живут в домах со всеми удобствами. Уже нет такой связи с землёй. Но нам, чтобы понять настоящее, надо хорошо знать своё прошлое. Нельзя забывать весь опыт, ту народную мудрость, которые были накоплены нашими предками. Нельзя отходить от традиций, ибо они являются связующим звеном поколений.

Следующая страница