Воспоминания Петра Михайловича Дроздика, диктофонный вариант

Эти воспоминания о жизни в виде беседы были записаны автором сайта на магнитофон 07.10.1989 г. в деревне Переволок, хронометраж кассеты - 54 минуты. Ниже приведена расшифровка этой записи. Тексту придана минимальная литературная обработка, упорядочен текст по смыслу, убраны комментарии других участников. Многие слова и фразы сохранены в первоначальном виде, чтобы сохранить колорит речи. Запись проводилась далеко не в студийных условиях, поэтому местами разобрать слова очень сложно. В скобках курсивом уточнения и исправления.

"При каком царе крепостных отменили, давно это было, тогда каждому крестьянину разделили землю. Кто мог два надела, кто надел, кому что. Это от нашего барина, а жил он в Ленинграде (Санкт-Петербурге), наша деревня и Загривье - это одного барина.

Если жениться было или замуж выйти, то из Загривье или из Переволока, и то если барин еще разрешит. Последнее время дядя Павел (брат прадеда) собрал деньги,
оброк назывался, выплачивали господам за землю, поехал, пришел - прислуга и говорит: "барин умер", а барыня -старуха куда-то уехала. Всё, этот оброк кончился, деньги обратно привез и рОздал всим. Другой бы не он роздал, а он всем и всё.
Так и жили, у кого надел, в этом наделе было 40 полосок, а в этом наделе пахоты было всего гЕктар. Полоски, это плугом туда-обратно. Вот так мы и жили. Это до Советской власти. Пришла Советская власть в 17-м году - разделили землю по едакам, а в семье нашей было 14 человек. Земли дали много, а у кого один-двое, то маленько земли. Жили вместе отец (мой прадед Михаил), его брат Павел, у него было 5 детей и у нас 6 или 7. И мать жива была ихняя (прапрабабка Домна). Настя, Иван, Миша - рано умер, Наталья, четверо было. У нас Коля такой был, он рано умер, я родился, а он умирал, ему
7-8 лет было, еще говорили "лучше бы этот умер, молодой". Это мне рассказывали. Значит первая Зинаида Михайловна, Ляксандра Михайлович, Николай Михайлович, Петр Михайлович, Ефросина Михайловна, Иван Михайлович и Виталий Михайлович. Сколько было земли не помню, но было побольше. Но это не долго было. Когда нас к Эстонии отдали, землю по-старому, опять наделы, как было, это было до 1929 года. Земля наша по-кускам до самого Заборовья доходила и туда к Тещино. Сенокосы тоже были поделены, у барина было, у загривских покосы. У нас было у Кароли.
Раньше так в деревне - тони (рыбная ловля) сдадут кому-нибудь и вина на это, кто сколько даст. Помню у нас был самовар огромадный, туда вина нальют полный, мужики кругом, на столе Шувалов Дмитрий разливает, с крана нальет: "надо деду попробовать", попробует, тогда подходят и каждый по стопочке, так пройдет 10 человек, он опять "надо деду попробовать". Ну и он раза три, а другой только разок попробует вино.
Война тут была большая, красные с белыми
воевали в 18-19 годах. Война тут пошла! Как эстонцы оттуль начали с орудий по нашей деревни, Кретовым как дали - труба улетела, прямо в трубу попали. У Ясновых снаряд пролетел пять стен и там где яблони взорвался, но никого не задело. Романовым тоже как дали, угол дома и вырвало. Потом всё-таки как-то красных с Петрограда позвали, моряки и белых поперли, так поперли, их в угол сюда, а река стояла, тогда белые переходили, а многие белогвардейцы оставались тут. Зимой оттуда белые переходили по льду, сдавались. Мобилизация была, кто к белым попал, кто к красным, кто скрывался, Шаляпин был у белых, Андрей Ковалёв у красных, Андрей Муров у белых. У Муровых было 4 брата: два в красных, два в белых. Белых угнали, тут красноармейцы.
А в 1920 году договор и нас к Эстонии, а народу главное, чтобы войны не было и хорошо, а кто там руководит. Землю пошли опять по-старому, наделы, как в старые времена, старые полосы.
В 1929 году стали делить на хутора. Землемеры тут и земля как-то была оценена на марки, кроны. Хорошая земля, полоса - дорого, у кого у тебя там хоть 100 марок на надел, а у кого два надела - 200 марок (до 1928 года в Эстонии в ходу были марки, потом кроны по курсу 1 марка=1 цент). И брали те, у кого 2-3 надела было хорошую землю, а у кого мало было похуже землю брал. Вот у нас была похуже земля, Нановых называется, туда к Тещено
покосы были. Мы её разработали, эстонец ездил на тракторе ХТЗ-7, он им зимой пилил бревна, а тут он пахал. Эстония платила нам за то, что мы разрабатывали землю, Эстония была заинтересована, что бы было больше хлеба, мяса. Азуники назывались (так назывались те, кто отселялся на хутора, asunik - эст. переселенец), вино еще такое было в маленьких бутылках, и у кого земли не было, давали тоже, отбирали от богачей землю. Богачам оставляли, конечно, хорошую землю на каждого члена семьи, родственника по 50 гектар. Сбавляли немного и давали азуник и делили между народом. Давали такой участок 3-4 га, пахоты там может и не было или мало. Господа Громовы хорошую землю не давали, от них отбирали худу каку землю. В последнее время мы разработали пахотной земли и хороший урожай получали. В 35-37 годах у нас было 7 го пахотной, сенокоса 3-4 гектара, лес был небольшой гектара 2, еще арендовали. Мы стали сыто жить: два поросенка, два коня было, косилка, молотилка была - жить стали хорошо. Отец наш, Шаляпин и Сенька Рыжик купили конную молотилку, конем её крутили. Во время войны она сгорела...  А потом купили на деревню машину, уже с мотором, большая машина была, шведская, молотила зерно, чистила зерно.

Потом клуб, народной дом, построили, в 1926-27 гг, выстроили всей общиной. Всей деревней строили и малый, и
старый
, кто чем
мог, пилой доски пилили, кто бревна возил, месяца два-три строили. Михаил Михайлович наш, был руководитель (мой прадед), староста. Купили земли от Эстонии 100 гектар, заплатили 800000 (марок). Бревна спилили, отправили в Нарву, в Кренгольм и эти деньги возвратили, земля нам бесплатно стала. А там жил такой волударский чухна (эстонец), у него была рига или скотный двор, какое-то строения и этот скотный мы превратили в клуб, да пристроили. Клуб был мест на 300, билеты продавали. В деревни дворов было тогда 38-40. Вся деревня собиралась, народ и с окрестностей, нигде клуба не было, у нас первый народный дом. Где-то в 29-м году построили. Когда я вышел с армии, клуб уже был и я был председателем десять лет до 41-го года. Спектакли ставили, разъезжали даже по другим деревням в 32, 33, 34 гг. Концерты ставили и к нам приезжали. Значит, перво было суматоха, частенько драки были, потом полиция стала дежурить. А чтобы провести вечер надо было с Нарвы, с префекта города разрешение спросить, можно ли ставить чего или нельзя и даётся только до 12 ночи. Префект дасти, я тогда, как председатель, тогда открываю клуб с таких-то до таких. Было, что отказывал, не разрешал. Полицейский стал когда, то усмирял. Как зашарабашит такой резиновой плеточкой, как разка два опустит, кровь так и чикает, шабаш драться-то, скандалить и не хочется. Васька Марутов ко всем присталял драться. ШувалОв (видимо, полицейский) такой говорит: "Петр Михайлович, чем протоколы писать, его тут водить, сажать на недели на две, волокита только". Тогда стало смирно. Убивали, раньше как праздник, так одного-двух убьют. А один раз такая драка тут, с саморезов стреляли, дурачились, деревня на деревню. Вот Втроя с Кукинскими жили плохо, дрались, а в Кукином молодежи много было. Кукинские трех-четырех мужиков так отдубасили, что те быстро умерли. Гарнов сидел за это.

Мы-то всё больше в транспорте работали летом. Летом в транспорте, ну и сенокос конечно. Отец баржы строил. Возили дрова в Нарву, доски возили. ЛОдьи ходили большущие, мачты высокие. На парусах ходили из Тарту, Мустве, отовсюду, приходили сюда к нашей деревни. Мы лодьи разгружали на баржи. Им не пройти было через пороги и в Нарву мы возили. Ладьи большие, закрытые, мачты высокие, они на парусах ходили. А мы значит так, туда мы плавали по воде, а оттудава тягали на плечах баржы. Я-то уже не тягал, а вот отец с матерью, то тягали. Большие баржи таскали, трое-четверо ездили. Наша баржа поднимала 240 кубов, куб - 700-800 кг сырых дров, почти 150 тонн. Она 24 метра длины и метров 7 ширины, "Слава" называлась и посадка больше 1,2 метра. Ездили мы пять человек и разгружали. На веслах туда. Вот один раз было интересно.Там в Ольгином кресте, называлось "Печки" и от Печки надо было повернуть, а у нас баржа длинная, больше всих на Нарове и нас к берегу, раз в берег, где Ольгин Крест, к церкви. Мы скорее якорь, сдержали. Как теперь отъезжать, а кругом пороги, мель. Я на якоре остался, четверо поехали и отец провожал. Привязали, потянули, развернули, весла, якорь на берег, они трос в воду бросили, а мне надо его досталять одному, я почти полную лодку нагрузил, толстый был. Думал, как зацепит где и лодку опружит. Догнал я их, помучившись был.
А зимой ходили дрова пилить в Эстонию. Нас человек 20, больше, около Йыхви, за Пюхтицы, за Куремяэ. Дрова пилили - 150 марок (=центов), хлеб был 500 марок мешок -
4 пуда. Мы с братом 300 зарабатывали. Мало зарабатывали, помню, мешок мы зарабатывали в неделю с братом. Семья большая, его и съедала за неделю, только на хлеб и хватало. Хлеб-то дорогой был, а семья большая. Это пока земля была не разработана. Цены какие были. Водки бутылку в день платили, по-денно работали. Костюм как ты сумеешь купить, договориться, магазины-то были частные. Один 12 тысяч заплатит, а другой такой же за 10, как сумеешь сторговаться. Велосипед - 4 коровы продать надо было, а корова стоила 4 тысячи, а велосипед - 17 тысяч, шведский. Косилки были очень дорогие, потом советские появились дешевые, но они не путные были, тяжелые, а вот шведские хорошие. Лошадь стоила 35-40 тысяч, хорошая лошадь если. Коровы дешево, а лошади дорого. Мясо стоило 3 кроны - 300 сентов килограмм.


Была Рая волость, Вирумаа уезд и был один начальник -  председатель, он 3 дня работал. От Гдова до Наровы при царе один уезд был, и один человек был староста, он и паспорта выдавал. При Эстонии выбирали, кандидатуры выдвигали. Такой Селивёрстов был, коммунистическая партия была до 1924 года. Когда революцию в Таллине стали делать, её и ликвидировали. Тут лесничий хотел сильно стать старостой, он мужиков собрал, спирта привел цистерну. Мужики, конечно, выпили, а за его голосовать не стали. 12 человек было депутатов, за них голосование-то было, а из них, кто пограмотнее избирался старостой. Тут не обязательно, что эстонцы. Так-то у нас тут были (эстонцы) Кукру, Янсон, Коста. Староста в деревне был как-то по очереди.
В школе мы учили русский и эстонский.
Школа была в деревне. Человек 38- 40 нас было и 4 класса и все в одном помещении, учились все хорошо и математике, и русскому. Учителем был Яснов Иван Григорьевич (другой мой прадед по бабушке), он 40 лет был учителем. Когда красные-белые, немцы тут у нас были в 18-м году. Он три зимы учил и не получал денег ни от какой власти, а нас всё-таки учил. Бумаги не было, грифельные доски. Задачи решим, покажем ему, рукавом сотрем и дальше. Или буквы, несколько слов написать, так и учились. Учились бесплатно, азбука была от школы тоже бесплатно. Эстонский мы тоже учили, только не выучили, так отдельный слова. А он нас учил, а сам не знал. Песни эстонские пели, изучали. А вот когда в армии пошел там язык выучил. 
Дальше почти никто не учился. При царе еще учился Александр Михайлович, 7 классов были, Иван Григорьевич тоже какие-то курсы учителей кончал. Но учились хорошо. В Кукином Берегу один парень учился в Тарту, в университете и там платили за учебу.

Мы были Михайловы (это про фамилию). Были мы все уехавши на барже, мать одна дома (Матрона Филипповна). К ней пришли: "Ну, бабка, выбирай фамилию", думала-думала: "Ну, Дроздовы" - "Дроздовы в Омуте есть". Эстонцы так захотели, которые по-отечеству все сменили, Гавриловы - Шумиловы. Фароновы были - так и остались. Раньше были Григорьевы - Шаляпины, бабка Сидориха говорит: "певец хороший есть", ну пусть будет Шаляпин. Так и стали
тогда Дроздики!

Русским худо было, у нас не хватало работы, была безработица.
Нас звали тибла (tibla - видоизмененное от "ты, бля", уничижительное название русских в Эстонии) и всё коммунистами. Сытовы большая семья, земли мало было, на хлеб и то никак было не заработать. Давали милосердие, собирали, помощь какую-то давали. До войны из Америки много присылали обносков, одёжды. Семья у них большая, прирезки давали, разделывали, а хлеб еще надо было получить. Вот все эти люди ходили в лес с мешкам, а эстонцы еще не пускали или в ригу, или в баню, а то еще и не пускали. А вот еще интересно я расскажу - князьсельские Боравские ребята и у одного шапка была с кокардой, инженеры были с кокардой. Они пришли на один хутор в лесу и говорят, вот будет дело такое, прорубаем просеку и ведут, будет железная дорога и выходит на твой дом. Эстонец и говорит, а если свернуть маленько, они: "ой, не как железной дороги нельзя никакие повороты, надо это постепенно за 15-20 км". А один из рабочих говорит: "ты начальнику свинины дай, да самогонки побольше, может он как и сделает". Он в подвал: "может как и можно сделать" "Нет - нельзя". Рабочий говорит: "ну что ты да мы отработаем, прорубим дальше, можно сделать" - "Ну, будете вы работать бесплатно, я вам за это платить не буду". Эстонец им кусок свинины, самогонки литров десять. Наелись, напились, а дороги никакой.
А еще какие-то двое-трое приехали и говорят: "будет на Верхнесельском острове
фабрика строиться. Приехали с волости, а тут начальник на фабрике. Тут им кто барана, кто мёда, кто яиц, кто чего, а помню наш дядя Павел сошёл и говорят: "Рабочие приезжайте на пароходе в Нарву, в Кулгу получите инструмент и начнете работать". Съехали в Нарву, а этих никто и не видал, набрались кой-чего и всё. Такие вот появлялись.
При царизме, рассказывали, в Скамье раньше много кожевенных заводов было и вот какой-то явился верхом в седле. Рассказывает сзади меня гонят тысячи голов скотины и будем здесь убивать, мясо солить. Рабочих надо будет. Ну тут ему пятерку, кто рубль -
меня возьми. Денег понабрал и никакого.
И вот когда на барже плывем, Криушские говорят: "Ну, что
выстроили фабрику, выстроили фабрику - обманули вас". А мы: "А вы попа убили, попа убили". Они там попа убили криушские. Так и кричали, плывешь там тихо. Вот таки всякие дела были.






У нас тут кругом русские были. В Нарву плавали - там тоже русские. Всё как-то с русскими дело имели, а вот я в армию попал, то да. Меня в батарею, а других все больше в рабочие (стройбат). Я один в батареи, в Раквере в 31-м году. Вышел Петерсон, командир батареи,
по-эстонски: "venelane - становись", я один и стал, нет больше никого. Тогда: "Kes räägib vene keeles?" ("кто говорит по-русски" -  даже спустя 50 лет эта фраза пронесена правильно). Один встал я: "natukene rägida" ("немножко говорю", тут с ошибкой). Я пропал, никто не понимает даже. А все у нас были большинство учебное было, брали с Тартуского университета, после гимназии. В батареи надо было на конях, 3 месяца обучали. Спасибо, кони выведут. Командир стоит, вокруг 70 человек ездят, Командир видит кто как. Как жигнет коня, а он вверх. А мы-то ребятишками на кОнях ездили, без седла, без всего. Перво нас недели две-три без седла обучали, седло есть, стремян нет. Ну и полетали некоторые крепко. Я-то крепко сидел, у меня руки были развиты, на барже тачки катал. Мне бы только захватиться, я уж там. А там команда sadul las (наверно, "в седло") , потом, istuke ("садись"). И все время на ходу, надо забегать, чтобы воздухом кинуло, а чухна другой ползет и не сесть. А тут прислали молодого офицера, барона сына, он по-эстонски знал, а по-русски кой-какие слова еле-еле. Тогда он говорит, мне надо по-русски учиться, а тебе по-эстонски. Меня он к себе взял. Уезжали мы к морю на лошадях, там завод цемент вырабатывал, привяжем лошадей. Он бутербродов наберет и мы учимся, он по-русски, я по-эстонски. И мне ни нарядов, ничего. Прислали тогда в Нарву, здесь уже часть русских оказалась, это после учебной. А в Нарве был начальник батареи на Кренгольме, а там Чарцкий был, мы дрова возили и с ним знакомый. Александр Михайлович (брат деда) на барже ездил, с Чарцким сидит и говорит, вот Дроздик, а меня он у меня служит. А нельзя ли его домой - пожалуйста. Вот п
о телефону в батарею старшине звонят: "Дроздика немедленно отправить домой на трое суток". Пароход ходил. Мне сразу фельдфебель Hunt (Волк) - бумаги. Я домой приехал, там как раз Николай (племянник) родился. Потом нас с Нарвы на 3 месяца отправили в Эстонию, Rasiku така станция, туда в болота, на стрельбище, а зимой там не стреляли, а только караулили батарею. Там был майор, старой армии еще и нас несколько человек. А рядом там картошку привозили, морозили и гнали вроде как самогон и в бочках отвозили в Таллин, очищать, хорошее вино делать. Мы им там кой-чего поможем, а они нам по котелку нальют этой штуки. Принесем, и майор пьет и мы, гуляем, такая жизнь была хороша! Дисциплина кака горазд строга - Саня Сытов с армии ушел в Советский Союз и с винтовкой, и с обмундированием и всё. А отец за это заплатил, за винтовку и имущество. Он там побыл до Сибири и обратно вернулся и ему ничего не было. Кто политический, кто политикой занимался отправляли на выселки, его отправят, а он через два дня домой вернется. Человека убьют - 2 года тюрьмы давали. Вот Муров человека убил, отсидел (заметка в газете).
В армии плохо кормили. Утром на троих селедочку давали, хлеб да этого кофе. В обед хорошо давали: суп хороший, котлеты две, а вечером хуже быть не может, наш боров такое не ел - мульгикапсад (национальное эст. блюдо - кислая капуста со свининой), а она кислая, потом бак, а там hapupiim (кислое молоко), все черпают оттуда эти эстонцы. И вот 70 человек как наедятся этого вечером, придёт дежурный офицер и если у дневального не открыты форточки да окна - не возможно дышать. Чухны так там наделают. Плотно были кровати. Я-то больше ел в буфете, рядом было, там казино было. Деньги с дома давали. А одежду домой с армии не давали, в своей, хорошая одежда - отбирали. В армии год служил, а другие и меньше восемь-девять месяцев. (Еще про службу в эстонской армии).

В Россию много убегали. У нас в деревне мало как-то, а так много удрало, сотни человек и они почти все погибли. В 37-м, 38-м, когда там ежовщина была. Сытов, когда вернулся, мало говорил - боялся. А вот Гришка Ёжик тоже был ушедши, тот тоже далеко в Сибири был, и какая-то река весной и как он удался, махнул в воду, большое дерево обхватил снизу, дерево плыло и он плыл. Отплыл, тогда он на дерево скрепался. Так плыл и плыл, перво километров 30-40 везде с собаками дежурят. Тогда ехал под поездом, как-то вырвался оттуда и вернулся в Эстонию. Когда
стали в 1941 отступать из Таллина, он в люк на дороги, там 3 дня отсидел, немцы пришли и он оттуда вышел и во Втрою припылил. А которые на пароходах, то много погибло - бомбили, вот мой двоюродный брат погиб. А он опять живой., такой парень был сообразительный.

Лайдонер был главнокомандующий нашей армии. У нас две дивизии только было и 2 подводных лодки. У нас батарея была сорокопяток.
Враг все время был сюда.
Мы строили укрепления на той стороне и мы возили песок (на барже). И какой-то инженер, капитан, он этим строительством занимался. Мы свезем немножко песочка, а он нам запишет побольше..." (На этом месте запись на кассете кончается)

Мне всегда казалось, что в 1989 году была записана не одна, а две кассеты, но у меня спустя 20 лет сохранилась только одна. Однако, оказалось, что продолжение на второй кассете уцелело у моего дяди, который и мне предоставил копию. Хронометраж составил еще примерно 54 минуты.

"..."Сколько билет стоит, идите так", - я за вас заплачу. А он был коммунист, этот капитан Эстонской Армии (по всей видимости, этот тот же капитан, на котором закончился рассказ на прошлой кассете), эстонец, фамилию забыл (
Николай Транкман). Он все строительство, которое вёл, передавал в Советский Союз, у него и карта была. А его брат был лесник в Печурках, жил на границе, носил и передавал куда надо. И вот однажды брат попался, это в 1939 году и нашего капитана за шкирку. Суд таллинский приговорил ему 25 лет тюрьмы. В 1940-м году пришли наши (советские) и его освободили. И когда мы уже воевать пошли, он был уже командир полка, полковник и я тут с ним. В бой идем прощаемся, а мало возвращалось, так он почти с каждым за ручку, а мне крепко пожал и говорит: "Ну, Дроздик, держись!"
А потом еще у нас был коммунист Пшеничников Борис, врач, он при Эстонии военным, тогда был при госпиталях. Коммунистическая партия была, листовки печатали, раздавали. Я однажды полицейскому в карман листовку сунул. Значит так, в деревни у каждого были, а он: "это кто тут разносит?" У него были перчатки в кармане, и когда он вышел из гардероба и стал перчатки одевать, из кармана и выпали, все закричали: "Глядите, бумажки какие-то. Вот кто листовки разносит, полиция значит". А еще его напоили пьяным, у него шуба больша была, Миллер (Иван) ему всю шубу обоссал, он оделся, а тут все хохочут.
Когда в 1939 или 40-м году вошли войска я как раз был на барже, до границы было, как до соседей. Вдруг утром рано оттуда начальство приехало на машине и наши (тут уже эстонское) приехали командиры. Там на дороге 2 такие рогатки с колючей проволокой и вдруг, глядим солдаты разносят рогатки, начальство поздоровалось эстонское с нашем (а тут наши - советские), и пошло войско, и пошло. 3-4 суток нас не пропускали на Плюссе, там один мост был, потом выстроили три военных понтонных моста, и шли, и шли, а нам не попасть в Нарву никак, мы там целую неделю почти. Тогда мос
ты раздвинули и нас пропустили. И нам фабрика не выплачивает деньги за простой, что мы стояли не по своей вине. Ну я пошел к военному коменданту города, русскому. Я говорю, так и так нам не выплачивают. А он говорит, я им сейчас напишу, если они не выплатят я его вызову, этого вашего директора и поговорю с ним. У нас, ведь говорит, и Сибирь есть. Можно и в Сибирь сразу, конечно, будем после отправлять много, но можно и вперед начинать. Как я принес ему бумажку, он сразу: "хорошо, хорошо", деньги с кассы и выставил. А как же иначе-то. Ну и тогда в Нарве пошло, всего раскупали и много, советские-то говорят, тут всего много и все хорошее, у них-то не хера не было.
И пошло тут всех богачей в Сибирь отправили, лесопромышленников..

С флагам ходили и в Таллине и везде. Подписи шли, чтобы присоединиться к Советскому Союзу. Все подписывались и эстонцы подписывались. Ну которые в лес разбеглись, то другое дело. Богачей отослали, конечно. Раскулачивали, каждый считал, что может быть и меня возьмут или другого. Вот мой отец, всё-таки баржу имели, 2 коня, 4 коровы в последнее время. Это уже кулак, ну отец и заболел, боялся, конечно. Я вступал в партию тогда, кандидатом был, ну когда немцы пришли тогда, конечно, не до того. С Кукина Берега двоих выслали Маркова и Гольцева Ваську с семьями. Марков работал много, имел 3-4 коровы только и всего. Это зря было все, это же нАговоры один на одного.

Мы в транспорте были, нас человек 80 работало. Баржы, пароходы, все мобилизовали мосты строить через Нарову. Мы приехали строить мосты из барж, такая задача в Коколках, Скарятине, Криушах. И мы там с Иваном братом в 1941 году. Я дома был, а Иван прибежал - немцы пришли, мосты нужно разводить, баржи тут взорвали. И какие тут были караульные все остались тут, немцы пришли вот оттуда (с юга, а ждали их с запада и мосты готовили для отхода советских войск), кольцом взяли. Кто был в Нарве всех на войну взяли и то, когда немцы к городу подошли, а у нас тут не было мобилизации. А Виталий (младший брат) в 1941-м это он на действительной службе был и потом на войну.
У нас организовали роту самозащитников, 40 человек, всем оружие давали, а нам пятерым не хватило, я маловатый, стоял сзади и мне не хватило ружья, винтовки - обидно. Петьки Фаронову-то хватило винтовки. Когда пришли немцы, наш командир Павел, фамилию забыл, им все списки-то и отдал. Нас немцы и стали волочить. Многих сразу отправляли и расстреливали, многих расстреляли. И нас вызвали в Скамью к коменданту. А этот оказывается комендант был раньше полицейский у нас, и он меня знал (не тот ли кому листовки в карман подбрасывались?). А нам тут дали вина (водка) по бутылке. Петьку Фаронова и меня, значит, вызвали туда и арестовали. Тут Лида да Фросина (их жены) сзади с корзинками, продукты туда, вино. И там учительница еще была, хорошая такая. Значит стол, на стол вина, этот полицейский пишет протокол: "Где были, оружие, против кого вы хотели идти?" С нас допрос сняли. Все, напились пьяные и Аренди этот. А я Петьки и говорю: "Ты не пей, пусть они больше пьют". Ну он и говорит (комендант): "Ладно, ребята, я разорву это протокол, езжайте домой" (действительно в архивных документах нет таких бумаг).
 
При немцах дело было всяко, конечно, страшновато было. Я один раз поехал, дров навалил малость. Поехал в Скамью рыбкой запасаться, рыбки-то я купил, поехал, а у нас молодой конь был, он сдурел, немцы стали стрелять - остановись, а мне коня было не остановить, я так и придрал домой. И вот примерно часов в 9 или 10 вечера немцы явились. Прибежал переводчик Коля Тихомиров. Немец пистолет так к виску и приставляет. Мать, Матрона Филипповна, встала, тут в обморок и трахнулась. Отливали её тут. Ну и мне, конечно, это тоже не горазд приятно, холодный такой ствол. Мог бы нажать на курок и все. Стали значит допрос снимать: "как и что кому рыбу вёз, партизанам?" А я когда приехал, говорю своим: "рыбу не трогайте, рыба пусть в коридоре стоит". Я говорю: "рыбы тут вся". Ну посмотрели, себе взяли, конечно, а меня на другой день к коменданту. А там была переводчицей, она с Иваном Григорьевичем (тесть) учила в школе, она по-немецки знала. Ну, меня вызвали к коменданту, так и так, что это ты. Она говорит, ты скажи, что ты глухой, а я переведу, что ты не слышал когда стреляли, коня-то остановить. "Сделайся дурачком", - она мне говорит перед этим. Ну я ответил всё. Миша-кузнец, какие-то там угощения с комендантом, самогонку пили, то другое. Шура (видимо, жена брата Александра) тут явилася сразу к коменданту. Дело и замяли, а то взяли бы и расстреляли, что им долго. И так у меня худое дело было.
Немцам сдавали хлеб и мясо. Вот помню у нас поросёнок был - убили мы, тут я, конечно, умно сделал, середину вырезал, дома оставил, а переднюю, заднюю часть и голову сдал. Павел, такой принимал:" А что у тебя говорит поросенок такой", "урод, какой-то попался - говорю, ноги да голова". А дед Фаронов целиком свез, сдал 100 или 140 килограмм.
Белорукавники, значит, то грабить поехали, туда в Берещину, ой, тоже мазурье. А тут были поляки, омакайтсе, эстонцы, потом тут были власовцы, громили всё. Они там скамейских женщин уши отрубили, глаза выкололи, трем женщинам. Черепанова, две Рыбаковых и две из Куричек - пять женщин. Они, что с ними делали, их связали и штыком. А это за что было дело: Тюлепанов Мишка, он к партизанам сбег. У него автомат был, он домой пришел, лёг спать, автомат под кровать, а кто-то донес, что он пришел. Немцы окружил его, он с автомата, не знаю, убил он кого, но подстрелил многих, а сам в окно выскочил и со Скамьи бежал почти до Куричков зимой, почти что голый. Это перед тем, как нас эвакуировать было.
(Февраль 1944, отступление немцев)
Воскресенье было, а нас в понедельник эвакуировали, тогда ж тут всё сожгли, все деревни.  Погнали на паром, а там, видишь какое дело,  Загривские скопились, у каждого 2 -3 коня, а там скопилось сотни. Мужики как-то топором, паром был причален к берегу, перерубили. Их привели на Омут, там река еще стояла, а они все в лес, они не на Омут, а поехали все в лес. А эти немцы или поляки какие-то (возможно румыны) спугались. Их там десяток, а мужиков сотни, с топорами, с пешнями. Они испугались, что они если одного хоть убьют, то  их
тоже убьют.  И они не горазд задерживали.
А тут еще дед Фаронов ехал в лес на коне, у него бочка со свининой была огромадная, как она скатилась, бочка сковырнулась с телеги, ну думает сейчас все отберут, и коня, и все. А они помогли ему бочку навалить, свинину склали. Он им по куску свинины дал, они: "Гут, гут".
Это мы в лес пошли, сын Саша, ему было четыре года, мешок был и говорит: "я тоже партизан".

В августе 1944 призвали в армию, в Нарву, а немец город еще обстреливал во всю. Через Нарову мост стоял, 27 часов выстроили, хороший мост был, долго стоял, где-то был выстроен, только собирали. Когда немец стал отступать, корпус наш пошел, а мы были еще в Запасном полку. Там отрезали и немец сам удрал. Тут целый немецкий полк танков погиб, тут много погибло народу под синимяэескими высотами. Немец что устроил, до Йыхви всю дорогу (железную), два паровоза тянули такой плуг, все эти шпалы перерезал, мосты взорвали. И нас тут не одна дивизия, наверно, за 2 или 3 дня всю дорогу возобновили. Щебенку носят, шпалы волочат, тут рельсы, чтобы сразу. Ну и нас тут до Таллина на поезде, а тогда мы пешком в Хаапсалу. Ну и нас на пароходах туда (на остров Сааремаа). Я там был 100 дней в окопах. Там у него (немцев) было техники, они был вооружи
вшись, пять рядов бетонных и 80000 власовцев. Они держались крепко, они не в плен не сдавались, ничего. Каждый день 10-15 тысяч пополнение и били, и били. Там столько народу нашего убили. Такая была артподготовка, беглым огнем, там расстояние километров 15-20 или 30. Орудия, тысячи били и катюши, аж земля тряслась. Такой гул, один другому говорит - не слышно. И тогда танки пошли, а сперва самолеты. Ну и мы тут двинулись со своими минометами 125-мм. Думаем, наверно, там немцев переколотили всюду. Братцы мои, никого там не было, а они раньше все ушли, по пустому месту давали. Земля вся была исковеркана - ай тошно, боже мой. Ну нас тут: минометы поставили и гнать немцев всех. У кого ружье было, у наводчиков пистолет и гнать немцев. Немцы бегут в шинелях, руки кверху. Пехоты мало было, скобари все равно там стреляют. Я помню такой Муцкой?, гнали, гнали - деревня. Мы забегли в один дом - суп вариться, никого нет. Он поварешкой раз мясо, раз хозяева убегли, а нам мясо надо. Еще в один дом забежали, нашлась свинья. Она два миски какие-то и два чугуна с картошкой, вот она рылом их катает. Загнали нас в тупик, немцы-то. Как по нам стали давать, у кого была лопатка, так голову скорее копать. У Фаронова лопаты не было, он руками в момент вырыл. А молодежь 1927 год призыва, бегает, их так всех и положили. Нас осталось с батальона, батареи ничего почти, одни старые. А мне было, ямка такая с аршин, как трахнуло, меня завалило землей и все, а Фаронов и говорит: "Ну все, Дроздику пиздец". Я-то не помню, он говорил. Отрыли меня тут, я ничего не чувствую, часа через два почувствовал, тогда отлежался ничего. И меня в обратную сторону. Немец ночью пошел нас бы мог в плен взять или что, так потихонечку...
Мы с Петькой Фароновым один раз идем и глядим чего там лежит, сложены солдаты наши, немцы, чтобы захоронить, бульдозер копает яму. Ох, сколько погибло. Полковые 125-мм миномет надо было тянуть машиной, а если нет проходимости, тогда 82-мм давали. А эти на плечах носили, где по болотистым местам. А у немцев были 80 мм такие же. Один раз батальон нашел немецких мин
целый склад огромадный, правда в цель ими хорошо не попадешь, свободно немножко, ну а все-таки они летят немецкие по немцам хорошо. Главное они входят в ствол.
Отступили, тогда артподготовку еще сделали большую и немца значит вытурнули. У нас остались тут сапожники да повара, мало осталось. Тогда ехали на пароходе на отдых, да отдых невеликий был, нас
отправлять стали в феврале или марте, Курляндский мешок такой был большой. А я тут заболел сильно-сильно. Когда нас везли туда на поезде один эстонец, два раза, когда остановиться где поезд, он вон, тогда на третий раз, командир всех выстроил и перед строем его расстреляли, чтобы трусов не было. А был приказ, трусам и которые себя стреляют расстреливать на месте. Вот чухна, уже война и конец близко, а он - не буду воевать и все. А я попал в госпиталь и тогда я уже с госпиталем в Румынию попал. Болел недолго 2-3 недели, дизентерия. В Бухаресте война и кончилась. В госпитале было 5000 больных в Румынии и 700 человек был обслуживающий персонал, а я за старшину был там, команда выздоравливающих. Там ребята тоже были вышедши с тюрем. Там значит было так, если ты хочешь искупить тебя в штрафную роту, батальон с тюрем-то. Ну они Советскую власть не очень-то горазд, а всё-таки не очень хотелось в лагерях-то. Когда война кончилась, первая очередь демобилизации, а я не попал. Тогда приказ грузиться и ехать туда в Китай. Мы пока две недели грузились, там и война кончилась. И тогда мы в Одессу приехали, наша 22-я армия пошла на расформировку. Домой стали тогда распускать и мы остались с начальником госпиталя только двое. А у него уже печати не было. Как я теперь, ты-то демобилизуешься уезжаешь, "поедем со мной, говорит, в Крым, там я буду начальником работать медицины". "Нет, говорю я домой". Я тебя передам генералу, он восстанавливал порт в Одессе, был весь разбитый, а солдату все равно куда и тут по радио слышим вторая очередь демобилизуется. Он от руки написал мне все это, печати-то не было, я на другой день и поехал. Надо было мне за обмундирование отчитаться, ни какого. Другие еще месяца по два, по три служили. Ну мне сказали и я поехал на Киев, через Москву там говорят недели две до Ленинграда. Я поехал на Витебск на Белоруссию, там полегче было, не так было загружено и тогда на Ленинград. Приехал домой и дома нет - ничего. Была тут у Матрены Филипповны такая "избушка на курьих ножках". У них столько пауков было, тараканов, блох. Все сгорело, а как эти проклятые остались. Мне так не понравилось. Иван мне помог с Нарвы, брат. Привезли с лесу и выстроили эту избушку на своем фундаменте. Сейчас этот дом там, где Иван Ефимович Кретов живет. Тогда это дом стали строить (в котором и прожил до конца жизни). Я четыре дома строил за свою жизнь. Еще с отцом два дома построили, последний в 1948 или 1947 году.
После войны сначала в деревне школу выстроили, я еще в армии был. После войны стали колхозы восстанавливать (точнее создавать до войны их еще не было). 13 апреля, 3 дня нас мучали: идите в колхоз, а мы не хотели. Приехал мобилизовать Волков такой, трубка, пистолет положил на стол. Ну кто в колхоз? Никого, один день да ночь так мучили, вторую, на третий Катька Тайнова - я записываюсь. "Ну вот и колхоз начался у вас, вам землю отрежут по крыльцу, а вас поглядим кого куда, а может и в Сибирь часть отправим, которые не хотите". В Сибирь тоже не горазд охота. Ну и все тут, конечно, все. У нас тут невод, рыбу ловили, организовали бригаду рыбацкую, колхоз был имени Ильича деревни Переволок. Семь колхозов было, в каждой деревни. Я тогда в сельсовете работал и вот Шапиро был председателем (в Кукином Береге). Он пришел в сельсовет, "Петр Михайлович, освободи меня от председателей,  я не могу", на коленях передо мной, в говорю, ладно я приеду к тебе в понедельник. Костя лесником был, я в лесничество звоню с сельсовета: так и так, Костю освобождайте он будет председателем. Ну Костю и избрали председателем, а Шапиро зимой забрали в тюрьму и 25 лет дали.
А вот еще было интересно, во Втрои был Тургенев Ванька председателем - все говорит, Петр Михайлович, коней сдали в колхоз у кого было, а Пахно? не сдает. А ко мне как раз были приехавши два из МГБ, молодых таких: "Петр Михайлович, поедем туда с ним разбираться". Я говорю, "вы посидите в машине, а я пойду с ним поговорю". Ему говорю, "знаешь что у меня тут два таких товарища в машине, они тебя поведут и ты больше родину не увидишь и своего коня. Сдай ты его в колхоз, если хочешь живым быть". Они выходят и говорят: "Ты почему не подчиняешься Советской Власти?". Я говорю: "не, он уже согласен отдавать коня". После он мне спасибо и говорил, что я его уговорил, увели бы и все и с концами. Они так и приходили в с/совет кого тут можно отправить, у них вроде план был или что. Я им говорю, "у нас все хорошие."
В колхозе палочку чиркнут и при расчете теперь как коробок спичек, 10 копеек давали. Когда деньги перевернули стала копейка. Копейку на трудодень платили. Налоги были, молока надо было 400 литров сдать не за что ни про что, яиц там,
шерсть да всякого. При Эстонии был паспорт, а при советской власти и паспорта никакого не было. Мне-то дали, я был избран председателем сельсовета, учиться надо было и мне дали паспорт. Ну это только мне, а другим никому...

Вот у нас осталось картошки много, куда ее девать, Тайнову говорю, ты же самогонку знаешь гнать. Он гнал самогонку недели две, больше 100 литров нагнал. А тут дед Фаронов и Сигареткина Бориса дед говорит: "Бригадир ты мне не ставь ничего, я уже рассчитался, мне Тайнов целый стакан налил; Спасибо тебе, сегодня хороший трудодень был!" И смех и горе. Тогда устроили пьянку (праздник в честь сбора урожая), три дня пили, сто литров самогонки попробуй выпить. Два раза такое было, один раз около школы, другой раз возле склад, где парники.

На войне у Тайновых расстреляли Руфу и отца, у Романовых Петька был на войне погиб, Шуваловых Васька
погиб (род. 19.04.1924 согласно мемориала погиб в плену 12.03.45).
С нашей деревни никого не забрали (в НКВД) после войны, только Шапиро, так и то он кукинский.."