Трагедия в селе Скамья

Древняя загадка «Что есть у человека и у некоторых рек?». Ответ: «Губа». Губа у человека – понятно, а губа у реки, это требует объяснения. Губа у реки – это место, где она вытекает из озера. Река Нарова вытекает из Чудского озера и имеет губу, а, например, Волга губы не имеет. Чудское озеро третье по величине в Европе, но оно не очень глубокое. Средняя глубина 9 метров. Солнечные лучи просвечивают толщу воды до дна, поэтому на дне озера много питательных веществ и планктона для рыб. Рыба Чудского озера очень качественная.

Нарова течет с юга на север в Финский залив, поэтому южный конец Скамьи, что у деревни Куричек, называли верхним, а северный, что у реки Втроя, — нижним краем. Деревня Скамья протянулась по берегу Чудского озера и реки Наровы от губы Наровы до Втрои реки на 2 километра. Деревня была большая и раньше в ней был храм, поэтому и называлась село Скамья.

В центре села жил кузнец Кузнецов Михаил - это мой отец. Ныне этот дом имеет номер 6. Южнее, в 100 метрах жил портной Щербаков Василий. Он шил костюмы, пальто и другую верхнюю одежду. Кроме шитья, он торговал тканью. Пожелает человек приобрести костюм, выберет ткань, портной снимет размеры и через неделю костюм готов. Приходилось платить за такой костюм дорого. Поэтому заказчиков было немного, но работа была качественная. Кроме шитья верхней одежды Василий Щербаков давал деньги взаймы, оформляя документ (вексель), и за такую услугу брал большие проценты. Как портной он пользовался уважением, а как кредитор — большим презрением. Может быть, по этой причине он имел прозвище «Тюлюпан». У Василия была жена Мария, которую в народе звали просто Тюлюпаниха. У них было три сына: Николай, средний Александр и младший Михаил. Александр был немножко с «приветом», весельчак и разговорчивый. В семье его звали Шуриком, а в деревне — Пирушкой Тюлюпановым.

Хозяин семейства построил большой новый деревянный дом от реки через дорогу, а напротив, ближе к реке, был второй уже не новый, но тоже сравнительно большой деревянный дом, принадлежавший Щербаковым. Однако, вся их семья жила в новом большом доме, а дом напротив пустовал.

Примерно в 1930 году из Нарвы в Скамью на пароходе «Заря» приехал охотник и поселился у Щербаковых. Ружьё он повесил на стену. Младший сын Миша заинтересовался ружьём и оно выстрелило. Заряд попал матери в колено. Щербакову Марию вылечили, но она осталась на всю жизнь инвалидом.

Назревала Вторая Мировая война, а старший сын Николай Щербаков уехал жить в Таллин. Там он стал работать на заводе и на свою родину в Скамью больше не приезжал.

В 1940 г. в Эстонию, в том числе и в Скамью, пришла Советская власть. Начались аресты тех людей, которые в Гражданскую войну расстреливали красных комиссаров. Братья Севериковы Алексей и Федор жили в Куричке. Они были обижены Василием Щербаковым и сердиты на него за то, что он за небольшие кредиты взял с них большие проценты. Вот Севериковы пришли к Тюлюпану на обыск. Алексей нашёл за иконой список, кто сколько должен денег Щербакову. Севериков закричал: «Вот, это нам и надо!». Вскоре рано утром к Щербакову пришли два солдата и один гражданский, и его арестовали. Когда его вывели из дома, он встал на колени, перекрестился, поцеловал землю и его увели на пароход, который утром в 5 часов уходил в Нарву. Больше о Василии Щербакове в Скамье никто ничего не слышал.

Сразу после начала войны всех молодых парней призвали в Красную Армию. В Скамье призывников было 25 человек. В этой группе были Михаил Щербаков и мой брат Иван Кузнецов. Новобранцев из Эстонии отправили в Сибирь. Там они в первые годы войны пилили лес, который шёл на строительство окопов для обороны Москвы и на строительство военных заводов. Из этих новобранцев и других военнообязанных из Эстонии позднее был сформирован эстонский национальный корпус Красной Армии.

Ровно через месяц после начала войны в 1941 году в Скамью пришли немцы. На Марфиной горе, что рядом с садоводством «Здоровье», немцы установили пушки. И в тот же день вечером накануне праздника иконы Казанской Божией Матери зажигательными снарядами сожгли Сыренец. Сгорело более сотни домов. Немцы рвались к Ленинграду, чтобы уничтожить его, а Сыренец сожгли мимоходом, чтобы оттуда не стреляли.

В Кингисеппском районе немцев задержали примерно на два месяца. Когда немцы преодолели оборону Красной Армии на реке Луга, то они в течение нескольких дней вышли к Пулковским высотам и Ладожскому озеру. Фронт стабилизировался под Ленинградом. Всех гражданских лиц, проживающих в пригородах Ленинграда, немцы выселили в Эстонию, Латвию и даже Германию. В Скамью прибыло более десятка семей из Стрельны, Горелова и других пригородов Ленинграда. Этих людей в деревне Скамья стали называть беженцами. Одна семья беженцев была поселена и в большом Щербаковом доме.

В большом лесу между деревнями Гостицы и Втроя, на краю большого болота там, где большая Громовская сплавная канава впадает во Втрою реку, организовался эстонский партизанский отряд. В нём были партизаны из Втрои, Скамьи, Скарятины и других деревень. На фронтах Отечественной войны немцы терпели неудачу и по Эстонии стали забирать мужчин в немецкую армию. Щербаков Александр ушёл в партизаны на Громовскую канаву.

В это же время Красная Армия вела ожесточенные бои за освобождение Великих Лук. В этой операции принимал участие и эстонский национальный корпус. В эстонских газетах писали, что там большая группа солдат эстонского корпуса сдалась немцам в плен.

Немцы сразу стали привлекать эстонских военнопленных в немецкую армию. Щербаков Михаил, как сын репрессированного отца, получил звание офицера и отпуск. Он в немецкой военной форме приехал в Скамью. Гулял по деревне. Прошёл отпуск и Михаил сделал вид, что уехал в немецкую армию, но остался дома и стал скрываться. Некоторые жители Скамьи об этом знали.

На борьбу с партизанами был послан большой отряд власовцев, который разместился в деревне Радовель, так как эта деревня находилась сравнительно недалеко от большого болота. Однажды осенью я смотрел в окно и увидел, что по деревне Скамья снизу вверх движется большой конный отряд немцев. Впереди верхом на лошади ехал немецкий офицер, а сзади шли солдаты с винтовками за спинами. Это власовцы из Радовели направлялись жечь русские деревни Псковской области, которые немцы признавали партизанскими. На следующий день они сожгли Песковицы, Левошкино, Мальяковщину. Местные люди из этих деревень ушли жить на большое болото. Власовцы этому уходу не препятствовали. После сожжения этих деревень власовцы возвратились в Скамью и поселились в большом доме Тимофея Прусакова. В этом доме жили хозяин и его жена. Дети Прусаковых: три сына и две дочери были в Красной Армии. Так сложилась обстановка, что немцы и власовцы жили в Радовели и в Скамье, а партизаны и жители сожженных деревень на большом болоте. Дом Тимофея Прусакова был на 100 метров севернее дома Михаила Кузнецова, моего отца.

Щербаков Александр попросил сестру братьев Севериковых передать его матери, что завтра ночью он придёт домой за продуктами и одеждой. Севериковы были очень сердиты на Щербаковых и передали это не Марии Щербаковой, а власовцам. Два власовца всю ночь дежурили у дома Щербаковых, но никто не пришёл. Когда стало рассветать, они решили постучать в дверь и проверить, может быть Александр уже давно дома.

В семье беженцев был один мужчина, он ушел вечером на ночь на губу реки Наровы ловить налимов. Налимы хорошо ловятся зимой в декабре-январе. Самая хорошая для улова новогодняя ночь. Бывали случаи, когда отдельные рыбаки за ночь подлёдным ловом доставали до сорока и даже до пятидесяти крупных налимов.

Когда власовцы постучали в дверь, жена рыбака думала, что это её муж и, не спрашивая кто стучит, открыла дверь. Вошли два власовца с автоматами и спрашивают: «У вас есть партизаны?». Но женщина ответила, что партизан нет, а есть немецкий офицер, который сегодня пришёл к ним ночевать, он спит в задней комнате. Власовцы прошли туда и видят аккуратно развешенный немецкий новенький офицерский мундир. Власовцы попросили документы у Михаила. Пока они рассматривали документы, Михаил выхватил револьвер из-под подушки и два раза выстрелил в того и другого, выбил раму и выскочил через окно на улицу.

Я слышал эти выстрелы. Уши у меня были тогда хорошие. Мне было 16 лет. Я соскочил с постели. Раздались две автоматные очереди. Это власовцы стреляли по оконному проему, через который Михаил выскочил на улицу. Я кинулся к окну. Сверху вниз бежал власовец, ему пуля попала в глаз, но ранило его не смертельно. Затем очень медленно шел другой власовец, ему пуля попала ему в грудь. Затем из Прусакова дома стали выскакивать власовцы и побежали к дому Щербакова. Раздавались еще автоматные очереди. Это власовцы изрешетили окна и стены Щербакова дома.

В то декабрьское утро выпал маленький снежок толщиной 0,5 сантиметра. Михаил в вязаном немецком белье и материнских шерстяных носках побежал в Куричек. По дороге он потерял один носок. Свежий снежок выдал его следы. Он забежал к своей возлюбленной Лидии Рыбаковой. Там дали ему валенки, зимнюю одежду и он убежал в лес к партизанам. Власовцы идти в лес не посмели.

Они арестовали пятерых женщин. Вот их список:
1. Щербакова М. И.
2. Рыбакова Л.М. из Куричек
3. Рыбакова Х.А. (мать Лиды) из Куричек
4. Сенина Н.Б. (беженка)
5. Сенина К.Я. (беженка).

Их отвели в Радовель и на следующий день там расстреляли. Это было в декабре 1943 года. Беженец мужчина, придя из озера и поняв трагедию в Щербаковом доме, укрылся у соседей и тем самым избежал расстрела.

Когда власовцы жгли Песковицы, Левошкино (Леошкино) и Маликовщину (Мальяковщину) люди уходили на болото и их не расстреливали. Скамью немцы признали партизанской деревней и решили всех жителей собрать в церковь и расстрелять, а деревню сжечь. Но не успели, все случилось иначе.

Немцы рассчитывали взять Ленинград и Москву в 1941 году. Зимой 1941-42 года отсидеться в теплых квартирах и в 1942 году дойти до Урала и на этом закончить войну. Построить новую Европу и заселить её немцами, но не получилось. Проиграв Сталинградскую и Курские битвы, немцы стали готовить оборону от Финского залива на реке Нарове, Чудскому озеру, реке Великой и далее по Днепру до Черного моря в надежде удержать завоёванные территории западнее этого почти целиком водного рубежа.

В январе 1944 года Советская Армия прорвала немецкую блокаду Ленинграда. Немцы отошли в Эстонию на подготовленные позиции. Третьего февраля 1944 года староста Скамьи Леманов Василий в 10 часов утра пробежал по деревне, стуча в стекла каждого дома тонкой ивовой палкой и крича: «Через два часа все на выселку, ехать на Йыхви или на Мустве». Жители с котомками на санках по льду озера огибали губу, направились кто в Йыхви, кто на Мустве. В это время эстонские полицаи «Омакайтсе» из Сыренца к церкви на лодках возили  канистры с бензином и ящики со взрывчаткой. Мы выехали в два часа дня. Нижний и верхний концы Скамьи уже горели. Немцы и эстонцы сожгли и взорвали трёхпрестольную, очень красивую кирпичную церковь у Громовской пристани, кирпичную часовню на кладбище у деревни Куричек, три двухэтажных и два одноэтажных кирпичных дома, кожевенный и гончарные заводы. Сожгли более ста деревенских домов с дворами, сараями и банями, двухэтажную школу, пожарное депо, дом культуры, три магазина, ветряную мельницу и кузницу. Немцы оставили после себя выжженную землю и трупы расстрелянных. Братья Щербаковы перезахоронили близких людей на скамейском кладбище.

01.06.2010 г.

Комментарий от автора сайта:

У Василия Никитича Щербакова (родился 17.03.1880 г. скорее всего не в Скамье. 17.09.1941 г. он был осужден трибуналом к смертной казни, 9.12.1941 г. приговор был приведен в исполнение) и Марии Ивановны (1889 г.р., урож. Паншина) всего было 5 сыновей. Самый старший — Иван 1908 года рождения, был убит в 1927 году, когда его ограбили в Нарве. Следующим был Николай 1910 года, 11.10.1941 г. его будучи призванным в Красную Армию приговорили к расстрелу за антисоветскую агитацию. Василий 1912 г.р. (в списке жителей за 1925 год  напротив него стоит абсолютно неразборчивая пометка, что-то вроде связанное с Таллином). В 1925 году учитель Гейнрихсон писал, что Василий «замечен в клептомании и грубом озорстве». Так же как и брат, 11.10.1941 г. будучи призванным в Красную Армию, приговорён к расстрелу за антисоветскую агитацию. Он к этому времени уже носил фамилию Алликвее. Далее идут «герои данного повествования» Александр 1914 г.р. и Михаил 1919 г.р. Согласно архивным документам, в 1939 году глава семейства Василий Щербаков получил регистрационное свидетельство, подтверждающее возможность работать по специальности «портной». Портняжному ремеслу он обучался у своего отца с 14 до 17 лет, учился в Скамейской школе. К 1939 году у него имелось 8,3 га земли, большой сад, 3 коровы, два дома (в первом была одна комната, он был прим. 1885 года, во втором - 4 комнаты, и он был построен в 1931 году).

Комментарий к воспоминаниям А. Кузнецова сделал краевед А. Прыгунов.

В 1944 г. братья Щербаковы перезахоронили пятерых женщин из д. Радовель на скамейском кладбище. В 1950 г. житель Скамьи Л.С. Савельев сделал из кирпича небольшой памятник на могиле погибших женщин. За этим захоронением сейчас ухаживают учащиеся Загривской школы и староста д. Скамья Г. Зорина. Очевидцем этого расстрела (5 женщин) в 1943 г. был М.И. Зубков, которому тогда исполнилось 13 лет. Он в момент расстрела прятался в кустах в д. Радовель и всё видел. После расправы трупы лежали три дня, и их не давали жителям захоронить. Потом удалось их вывезти и похоронить.

Зубков Е.М.

В продолжение, выдержка из беседы с Зубков Евгений Михайлович (1938 гр., житель д. Радовель), которую в 2015 году сделал Владимир Будько (оригинал беседы). Не смотря на некоторую путаницу во времени, рассказ содержит весьма интересные подробности.

... Власовская армия вперемешку с немцами пришла в Радовель по Куландиной дороге (идёт от Радовель и выходит в Гостицы). Куландин генерал, это в 1-ую мировую войну. Дорогу строил генерал Куландин. Немцы пришли, это уже в конце 43-го года. В школе четырехлетке был штаб. А немцы расселились по домам, как шефы приезжали раньше на картошку. По 5-6 человек в дом. В самой школе был штаб немецкий, всё начальство было там. Они командовали всем, все деревни Скарятина, Заборовье, Переволок, Загривье, Кондуши, Радовель — это всё под их началом было. Режим — в 6 часов вечера комендантский час, никто не имеет права выходить на улицу. Через дорогу к соседу не перейти. Деревня под прямым углом была. На центре угла зубковское поместье было, я там жил. И они оттуда пулемёт поставили и тут простреливалось, и там простреливалось. Человек 5-6 и на треноге пулемёт. Никто не имеет право переходить. А так ходили к соседям. У нас было в доме три немца. Но не немцы, а власовские с немцами вперемешку. Три человека — Васька, Колька, один белорус, другой русский. А немец с ними обязательно должен был быть — Ганс, немецкий солдат. Они там ночевали, жили у нас, жили нормально всё. Уходили на свои занятия днём, а вечером приходили домой. Матери прикажут: «Блины, бабка! Пироги, бабка!» У них, конечно, свои продукты были, но всё равно придумают — надо курочку им. Худого собственно ничего не делали. Если не говорить дальше. А дальше было не очень-то приятно. Они так лето отжили, зиму отжили. Они жили до конца 44-го года до осени.

Это было уже лето 44-го года. И тут привезли в Радовель в штаб 5 женщин. Молодая девушка, средних лет, всего пять женщин из деревни Скамья ... Привезли туда в деревню таких истрёпанных, избитых по деревне провезли, специально пешком прогнали их до этой школы. В этой школе был большой сарай для дров, в этот сарай их закрыли. Там были их автоматы и пулемёты, пирамиды ставлены — это я хорошо помню. Случайно мы там подглядели, что там творится. Их туда бросили. Ночь, конечно, охраны было, близко туда не подойти было. Утром слух по деревне пошёл — расстреливать будут. Их из сарая вывели утром. А мы жили не в том зубковском углу, а в конце деревни, как раз против школы, через дорогу. Их вывели утром и по этой Куландиной дороге, проходили мимо там Народный дом был. Он был заброшен, а до этого там были собрания, всякие и всё. Большое здание, высокое. Мимо этого дома дорога как раз Куландина шла и там метров 100 от огорода от нашего. У них был бруствер сделан, вроде картофельного бурта. И там ставили мишени, видимо, тоже какая-то техника безопасности у них была. Ставили мишени, чтобы пули далеко не летели, мало ли там ихние солдаты там же будут ходить. Вот в этот бурт пули и попадали. Поставили этих 5 женщин в ряд. Они были уже измучены, изматованы, что они даже не кричали, не орали ничего. А как я видел.? Тут надо маленько назад вернуться. У нас был огород, время года я не могу вспомнить, помню только, что картошка цвела. Это был где-то август месяц, картошка в цвету была вся. Взрослые побежали в наше гумно, в конце усадьбы обычно гумно, где молят зерно, сушат. Длинное такое здание. Взрослые туда забралися, близко никого не подпускали. В кино другой раз показывают, сгонят всю деревню — нет этого не было. Близко никого не подпускали к этому месту. От огорода 100 метров, может 150, там чистое ровное поле было, полянка небольшая. Этот бруствер был, их там поставили. Взрослые, мама, папа, мне орали - ради Бога, только не ходи! Ребятня вся в наш дом пришла, рядом со школой — посмотреть-то интересно. А близко никого не подпускали. Взрослые по картошки подобрались в это гумно. А гумно, там брёвна без пазов, щели, чтобы продувалось зерно. Они в эти щели смотрели, а нам-то сказали — не выходить из дома. А мы с другой стороны усадьбы по этой картошку, ракушком добрались до этого гумна. Но уже не в само гумно, а с другой стороны рига была и там куча корней. Топили корнями. На эти корни забралися, мы видели лучше, чем взрослые. Нас пять человек пацанов. Что я видел? Поставили их. Всё внимание в детях, что мне там 5-6 лет было, но я хорошо помню это. Было такое мнение, что посмотреть как женщины будут падать, а кто стреляет — я этого не видел. Честное слово. Они, видимо, рядом стояли. У нас все мысли были на этих женщин. Выстрелы, выстрелы, очередями и так стреляли. Одна женщина упала, вторая. Помню, как они 5 пальцев стояли, с этой стороны упали, с этой стороны упали, одна посредине долго-долго стояла. Стоит качается — не падает. Потом бах-бах одиночные выстрелы и она не упала ни туда, ни сюда, просто села и на бок. Вот этот момент расстрела я на всю жизнь запомнил!

Волошина (Львова) П.А.

Своё видение этого трагического эпизода поведала в 2014 году Волошина Параскева Александровна. Это повествование, пожалуй, сложно читать без предварительного знакомства с текстом А. Кузнецова.

Вот как в Скамью въезжаете, идёт дорога на Куричек и туда на Козловщину. И мы как раз через дорогу жили, вот тут был наш дом. Там теперь какие-то вишни насажены или что. А бабушка жила напротив нас, на другой стороне, как раз угловой дом. А рядом с бабушкой был магазин, держал Петр Иваныч Любомудров, или как его звали. У них дом был большой. И вот в этом магазине, в этом доме жил немец. И мама видела, как женщина зашла туда, вот так, видимо, совпало. Она видела, как Клавка играла там с немцем в карты. Откуда эти слова, я сама не знаю, я, видимо, слышала ухом. Играла в карты, его вызвали, пришёл, такое настроение плохое. Его спрашивают: «Что?» – «Да, ничего такого». Мама сама видела, как эта женщина шла туда. Еще потом спросили: «Клава, а зачем приходил этот к тебе?» — «Да, так, говорит, приходил». Ничего не сказал Клаве. Они в карты там играли или что они там делали. И он ушел такой расстроенный, как же партизан придёт. И они вечером пошли караулить.

В Куричке у Федьки Севрикова жила то ли сестра, кто они там, какая-то родственница. И шла сюда к этим немцам – это мама видела. Потом узналося, что эта женщина была там в своей деревне, ходила и встретила Сашку Тюлепанова и тот сказал: «Передай матери, что я сегодня домой приду». Она пришла рассказала Федьки Севрикову, что сегодня ночью придёт партизан вот такой-то. У них была большая семья, это Щербаковы их фамилия, но их Тюлепановы называли. Они тоже шили. Но побогаче были, папа тоже ходил деньги просил у них в долг. Надо было как-то жить. Так же и Севриковы тоже, видимо, ходивши, а потом, когда власть поменяется, я на тебя штыком пойду. Этот Федя сказал: «Если ты не пойдешь и не скажешь, то я сам пойду скажу и тебя тогда заберут». Откуда вот эти слова, я не знаю, не помню, откуда-то я эти слова слышала. Со мной никто, но, видимо, я слышала, что взрослые говорили.

Легли мы спать, всё, как обычно. А в эту ночь заморосил снежок такой, запорошил все дорожки. Вот значит, когда узнали они, что придёт партизан, они пошли в штаб, у нас был такой дом. Сказали, что мол сегодня будем дежурить. Они оба стоят, у этого Тюлепанова дома стояли. Брок-старший был на рыбалке. Идёт Мишка Брок, ему: «Документы!». Документы проверили: «О, это свой-свой», пропустили. Стояли, стояли – нет никого и решили зайти. А у этих Тюлепановых у тёти Мани там тоже была пущена какая-то женщина, жила. Может так же пожалели, пустили, может беженка. Я хорошо помню расположение дома, тоже ходила туда. У нас бани своей не было, мы ходили баню просили. Баню нам давали, мы топили ихнею баню, и мы там мылися. Как войдешь - большой коридор, вот так была комната. Сашкин отец был портной, и у него было очень много сукна. Вот так эта комната была, эта женщина и жила в этой комнате. Здесь такая большая комната была, и потом там еще комната была и кухня. И вот она жила там. Что она Мишку не видела? Видела, конечно, ведь он дома там жил. Почему тётя Маня, почему Мишка не видел, что кто-то под окнами торчит? Почему вот они не видели? А немцы постучались, она пошла открыла. Они решили зайти, постучали, эта женщина открыла дверь. Вот они входят и спрашивают у тёти Мани: «У вас посторонние есть?». Она говорит: «Есть». Может она имела в виду, что посторонние – эта женщина. Не знаю. И они в комнату зашли. Мишка спал на кровати. А у нас не было электричества. Чик-чирик спички и пока они там чиркали, Мишка встал и дал им какие-то  бумажки. Они пока чиркали, он пистолет достал в одного и в другого. Ногой выбил раму и побежал. Побежал к берегу, прибежал к нашему дому, постоял. Если бы зашел, мы бы там были бы. Постоял и побежала берегом мимо дамбы в Куричек. И прибежал туда к Рыбаковым. Лида красивая такая девушка была. Там жило тоже две или три семьи, как-то они там жили вместе. Мать с дочкою, потом еще женщины были. Лида с матерью жила, потом мужчина там жил и женщина. Мать не знаю как звали. Лида и Володька, вот так две семьи там было. Прибежал туда и значит всё рассказал. Те тоже всполохнулися: «Что такое!» Побыл он там, переоделся, говорят вроде носок он там оставил мокрый, что с одним носком бежал. Лида оделась и проводила его по деревне. Крёстный мой там жил, до его дома проводила до моего крёстного в Куричке до дяди Саши Грешаткинова. Вернулась обратно, а этот ушел. Пока Мишка стрелял, Сашка лежал в огороде. Только Мишку проводили, Сашка пришел: «Ты что ходишь там опять!». Сашка побыл, тоже ушел. И Лида хоть бы ушла с ними, осталась бы живая. А этот двоих-то не убил, ранил только. Они пока там очухались, доползли до штаба, панику подняли. И вот тут пошло! Вот они по следу пошли, пошли. Пришли, тётю Маню забрали, Лиду с матерью забрали, их там две семьи жило: Лида и Володька с матерью была, потом еще семья. Отец, муж был уешавши в Олешницу, хлеб там молол. Забрали Лиду, мать, Нину и Володьку — всех забрали. Нину и Володьку отпустили, а мать, наверно, тогда тоже расстреляли. Тётю Маню забрали. Володькина мать может быть она тоже была уехавши с мужем.

Мы спали, и как-то там что-то упало. Мама проснулась и смотрит, что на саночках что-то всё возят. Щербаковых дом не далеко от нашего был, они не далеко от нас жили. Наш дом был сюда на берег, а они жили по другую сторону дороги. Мы построили дому к берегу, а остальные дома-то были всё в линию. И вот мама смотрит в окно, что такое! Немцы на санках что-то везут. Они хваставались, что где мы не грабили, где мы не были, но такого мы еще не видели. Добра всякого, наверно, там у Щербакова много было, много всего было. На саночках они всё что-то возили.

А потом забрали вот эту женщину с матерью, Лиду с матерью забрали, тетю Маню и в деревню отвезли, в Загривье или кака там деревня, я не знаю. Женщины там давали покушать или как там они могли. Лида всё просила: «Маменька, миленькая, прости меня, за меня ведь и погибнем!» ...

Щербаков А.В.

Нижеследующее повествование основано на следственном деле Щербакова Александра Васильевича, которое Министерство государственной безопасности (МГБ) вело в отношении него в период 1949-1951 годов. Именно Александр стал главной отправной точкой событий, приведших к той трагедии, которая описана на этой странице выше. Однако сам он практически «отсиделся в кустах» и в повествовании почти не появлялся.

Указанное дело весьма интересно по целому ряду причин. Во-первых, оно передаёт атмосферу того весьма непростого времени, связанную, с одной стороны, с советскими репрессивными органами, а, с другой — с обстоятельствами жизни принаровцев при немецкой оккупацией. Там встречаются некоторые уточнения и дополнения, связанные с трагическими событиями начала 1944 года в деревне Скамья. Во-вторых, в деле присутствуют определённые сюжетные ходы, если не прямо детективные, то уж точно непредсказуемые. И, в-третьих, самое главное, по ходу следствия было опрошено огромное количество свидетелей родом из Принаровья, каждый из которых по-своему рассказывал как о Щербакове, так и своём пребывании в немецкой оккупации.

16 декабря 1949 года в Нарве в квартире по адресу ул. Кренгольм дом № 16, кв. 6 был арестован Щербаков Александр Васильевич, 1914 года рождения, уроженец деревни Скамья. Ему было предъявлено следующее обвинение: «... с первых дней оккупации вступил на путь пособнической и предательской деятельности, мстил населению за своего отца, крупного кулака, высланного в 1940 году из пределов Эстонии. Непосредственно принимал участие в отборе вещей у населения ... участвовал в аресте 30 человек у границы, как нарушителей порядка, установленного немецкими оккупационными властями ...».  На первом же допросе в этот же день Щербаков сообщил о себе следующие сведения: на момент ареста работал грузчиком в отделе топлива Кренгольмской мануфактуры, по национальности — русский, образование — 6 классов, происхождение —  из семьи портного.  Родственники: отец — арестован в 1941 году, мать — убита в 1944 году, жена — Анфиса Андреевна Щербакова (урож. Баскакова, родом из Загривья, 1920 г.р.), дети: Зоя 1944 года, Агния 1947 года. Брат — Щербаков Михаил Васильевич, 1919 года, прожив. гор. Тюри. Сам он родился в 1914 году, в дер. Скамья Скарятинской волости. До 1939 года проживал вместе с отцом в той же деревне, работал на разных побочных работах. С 1939 года по 1941 год жил в городах Кохтла-Ярве и в Нарве, работал разнорабочим. Во время оккупации Нарвы, то есть в 1941 году вместе с женой выехал обратно в дер. Скамья, где проживал до 1943 года, занимался рыбной ловлей. В 1943 году ушёл в партизанский отряд, который находился на территории Гдовского района, служил бойцом в 4-ой, впоследствии — 1-ой бригады. Выполнял задания в тылу немецких оккупантов на территории Эстонии. После получения приказа о выходе из тыла и лечения в госпитале, был направлен в г. Пушкин в партизанскую школу. Оттуда в августе 1944 года направили в 1-й эстонский стрелковый полк, где затем перевели в минометную роту 921-го эстонского стрелкового полка наводчиком. В составе этого полка участвовал в боях по разгрому Курляндской группировки. Демобилизовался из Красной Армии в 1946 году, затем прибыл в Нарву и устроился работать на комбинат «Кренгольмская Мануфактура». На предъявленные обвинения в пособничестве немецким оккупантам и предательской деятельности Александр Щербаков ответил решительным отказом и виновным себя не признал.

Теперь надо выяснить, что же послужило поводом для ареста Щербакова А.В., какие у карательных органов были основания упечь его за решетку. Что же на самом деле предшествовало всему этому.

Отправной точкой в цепочке последующих событий был иск Ксении Михайловны Севериковой к Александру Васильевичу Щербакову, в котором она обвиняла его в присвоении во время немецкой оккупации принадлежащей ей швейной машины. 22.03.1949 года в г. Кохтла-Ярве, то есть более за полгода до ареста, состоялось судебное заседание. Щербаков предъявленный ему иск не признал и заявил, что швейная машина была продана Щербаковой Марии (его матери) истицей в 1938 году и никакой машинки у него нет. Вызванная в суд свидетельница Северикова Александра Павловна (жена брата мужа ответчицы) сообщила следующее: «Приехали за машинкой трое, дома была я одна, мужа дома не было — при входе в дом ответчик Щербаков заявил "Где находится коммуниста машинка", и двое полицейских взяли машинку и унесли, мне оставили какую-то бумажку на немецком языке, но без печати. Я очень перепугалась, так как была одна дома, и не в силах была не отдать машинку». На это ответчик дал такое пояснение: «... он на своей лошади приехал со своим братом за швейной машиной, которую затем передал матери, но куда последняя отдала он не знает ...».  Еще один свидетель Севериков Фёдор Васильевич (брат мужа Ксении и муж Александры) заявил, что когда Ксения эвакуировалась, то она оставила ему швейную машинку на сохранение, но не продавала её. Когда и при каких обстоятельствах забрали машинку он не знал. Суд вынес решение, в котором обязал Щербакова А.В. выплатить в пользу К.М. Севериковой 1500 рублей. 

Что послужило толчком к возбуждению дела органами госбезопасности точного объяснения нет. Возможно Ксения Северикова, не удовлетворилась материальной компенсацией. Она решила получить ещё полное моральное удовлетворение и сообщила в соответствующие органы о пособничестве Щербакова немецким оккупантам. В то суровое время это было очень серьёзное обвинение, и разумеется МГБ взялось за расследование обстоятельств дела. Однако в деле такой бумаги нет. Возможно кто-то из состава суда сообщил «куда следует», что надо бы повнимательнее присмотреться к Щербакову. 

Так или иначе, следственное дело было открыто, но прежде чем арестовать обвиняемого, был проведен опрос свидетелей предполагаемых преступлений Александра Щербакова.

17 мая 1949 года на допросе в МГБ явилась Северикова Ксенья Михайловна. Она родилась в 1901 году в дер. Талабск Псковского района, имела образование 3 класса, была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Северикова рассказала следователю, что отца Щербакова Александра с приходом Советских войск в 1940 году раскулачили и выслали из пределов Эстонии. На тот момент был выслан только отец, а три сына остались в Эстонии. Александр Щербаков вступил в «Омакайтсе», при этом сама Ксения Северикова в 1941 году эвакуировалась в тыл Советского Союза, а свои вещи, в том числе и швейную машину оставила на сохранение у мужа брата Северикова Фёдора Васильевича. 

В тот же день был допрошен Сахаров Иван Леонтьевич, он родился в 1892 г. в д. Скарятино, имел образование 3 класса. Он заявил, что Щербаков Александр имел близкие взаимоотношение с констаблем полиции Аренди, совместно участвовал в пьянках, а также участвовал в отборе швейной машинки. Откуда Сахаров знал про машинку — непонятно, его родная деревня отстоит от Куричек примерно на 10 километров.

24 октября был допрошен Севериков Фёдор Васильевич, 1898 г.р., урож. д. Куричек, образование 3 класса. Состав семьи: жена Александра Павловна, дети: Василий 19 лет, Иван 6 лет и дочь Людмила 1931 года. По существу дела Фёдор рассказал, что Щербаков Александр является сыном крупного кулака. Его отец в 1940 году был раскулачен и выслан. Сам Александр являлся самым активным пособником немецких оккупантов, отбирал у населения всевозможные вещи для немецкой армии. Так в 1941 году он вместе с полицейским Аренди Александром зашел ко нему в дом и стал требовать машину брата жены, которая эвакуировалась в тыл. Вновь озвучена фраза «Где коммуниста швейная машина», которую произнес Щербаков. Любопытно, что полгода назад в суде Фёдор Севериков заявил, что обстоятельства, связанные с машинкой ему неизвестны — его просто не было дома в тот момент. Теперь же ему стали известны все подробности. Кроме этого, Севериков вспомнил еще один эпизод, как осенью 1941 года он шел с дер. Втроя домой, а навстречу ему попался Александр Щербаков, который крикнул, чтобы остановился и сказал: «Ты что здесь сволочь коммунистическая гуляешь, тебе надо давно сидеть в Вестервальской тюрьме». Затем сильно ударил, впрочем, чем и как не пояснялось. Севериков продолжал и вспомнил, что с приходом немцев была восстановлена старая граница, через которую никого не пускали. Впрочем, народ прям на границе время от времени устраивал импровизированные сборища, на которых обменивали между собой разные товары и продукты — это, впрочем, строго запрещалось немецкими властями. И вот в апреле 1942 года недалеко от границы Щербаков вместе с Аренди арестовали группу людей, в количестве 30 человек, среди которых был Севериков Василий — старший сын Фёдора.

Через два дня на допрос явился упомянутый выше Севериков Василий, 1930 г.р., урож. дер. Куричек, член ВЛКСМ, учащийся 11-го класса. Следователя интересовали подробности событий на бывшей эстонско-советской границе. На это Василий рассказал, что весной 1942 года он пошёл на границу, где народ торговал разными предметами. Когда на границе собралось человек 30, то к сборищу прибежал Щербаков и крикнул, что вы все арестованы (хотя оружия у него явно не было), а потом к этому месту подошёл и Аренди. После задержания всех посадили в карцер, откуда вызывали по одному на допрос. Младший Севериков вспомнил, что когда его вызвали на допрос, то в комнате, где сидел Аренди, за столом сидел и Александр Щербаков, который также задавал вопросы. После этого парня отпустили домой, но предупредили, чтобы на границу больше не ходил. В итоге всё задержание свелось просто к профилактической беседе, даже банального штрафа не выписали. В 30-е годы XX века, когда граница между Эстонией и Советской Россией действовала по-настоящему, никто и подумать не мог устроить там рынок.

После некоторого перерыва следствие продолжило собирать обвинительный материал в отношении А.В. Щербакова. 19 ноября 1949 года был вызван Камбис Александр Григорьевич, 1891 г.р., урож. дер. Куричек, образование 3 класса. Семья: жена Анна Ивановна 1892 г. и двое детей. Камбис пояснил, что после того, как немцы взяли Нарву, Щербаков сразу же приехал в дер. Скамья. Он жил в доме своего отца, занимался ведением хозяйства, никакого оружия у него свидетель не видел. Зато Камбис лично наблюдал, как швейную машину выносили из дома Севериковых и грузили на подводу Александр Щербаков и Аренди. Впрочем, далее Камбис уточнил, что о предательской деятельности Щербакова А.В. ему ничего не известно. Зато он знал, что в январе 1944 года Щербаков ушёл в партизаны. В феврале 1944 г. А. Г. Камбис видел его в партизанском отряде в Эстонии.

В тот же день была допрошена Прусакова Вера Васильевна, 1895 г.р., урож. д. Куричек, единоличница, образование 1 класс, муж — Прусаков Александр Петрович, 60 лет. Она рассказала следователю, что в деревне Куричек проживали два брата Алексей и Фёдор Севериковы. Алексей вместе с женой эвакуировался в советский тыл и оставил свою швейную машину у брата. Однако, Александра Северикова (жена Фёдора) сказала свидетельнице, что это машина принадлежит матери жены Алексея Северикова. Щербакова с оружием Прусакова никогда не видела. Зато в марте 1942 года она оказалась около бывшей границы, там она покупала у одного мужчины кадку для воды. Видимо, специально для следователя Прусакова уточнила, что это место находится примерно в полукилометре от дер. Куричек. Когда же она собралась идти домой, то к этому месту, где происходила торговля подбежали Щербаков и Аренди. Щербаков закричал, что вы арестованы. После этого всех повели на кордон, где находилось помещение для арестованных, куда их всех и посадили. На допрос Вера Прусакова попала последней, допрашивал Аренди, грубо кричал на неё. А затем приказал Щербакову закрыть Прусакову в комнате, где она просидела несколько часов. Но в итоге её всё равно выпустили.

8 декабря 1949 года свои показания дал Данилевский Фёдор Григорьевич, 1902 г.р., урож. дер. Куричек, образование 8 классов, награжден медалью «За доблестный труд», являлся депутатом Васк-Нарвского волостного совета. Данилевский сообщил следующие: до сентября 1941 года он проживал в г. Нарве, где работал в механическом отделении Кренгольмской мануфактуры, затем переехал на жительство в родную деревню Куричек. Спустя три недели, 26 сентября (по документам — 27 сентября) 1941 года Данилевский был арестован эстонской политической полицией и направлен в г. Нарву в Вестервальскую тюрьму, где просидел 1 год и 2 месяца. Политическая полиция обвинила его в том, что он при Советской власти работал в земельном отделе Скарятинской волости и был управдомом 8 национализированных домов и двух церквей. Кроме того, на допросах Данилевского обвиняли, что в 1940 году он донёс советским властям на Щербакова Василия Никитича (отец Александра Щербакова), который был выслан как кулак из Эстонии вглубь Советского Союза. Александр Щербаков, по словам Данилевского, нигде не работал, а жил на средства своего кулацкого хозяйства.
Далее по просьбе следователя Фёдор Данилевский стал описывать подробности своего ареста. В сентябре 1941 года в дер. Скамью приехал вместе с конвоем капитан политполиции Казе Иван Иванович. Всё население двух деревень Куричек и Скамья было выстроено на улице в дер. Скамья, но Щербакова в общем строю не было, а он стоял, по словам Данилевского, перед строем вместе с капитаном Казе. В этот день были арестованы Фёдор Данилевский, его брат Корсаков Николай Григорьевич, Герой Илья Фёдорович и другие, всего 7 человек (на самом деле по документам — 13). Когда Данилевского освободили из тюрьмы, то ему приходилось два раза в неделю ходить отмечаться на квартиру к полицейскому волости Александру Аренди. Там Данилевский неоднократно видел Щербакова. Аренди же в присутствии Щербакова задавал разные вопросы. В 1943 году, когда Фёдор Данилевский вышел из тюрьмы, то Щербаков ему при встрече с усмешкой сказал: «Я думал вас навечно посадили, а вы вернулись». Еще ходили слухи среди жителей д. Куричек, что Щербаков совместно с Аренди и Тихомировым Николаем Марковичем ездили вглубь оккупированной территории Советского Союза, чтобы грабить население этих районов. Как известно Данилевскому, Аренди был арестован, а Тихомиров отступил с немцами.

Александр Аренди был не чужим человеком в Принаровье, он был сыном местной учительницы - Марии Аренди. Действительно его в октябре 1944 года арестовал СМЕРШ. На допросе он, среди прочего, вспомнил, что среди людей, по заявлениям которых Аренди проводил аресты принаровцев, была гражданка дер. Скамья Щербакова, муж которой был арестован органами советской власти. Понятно, что имелась в виду Мария Ивановна, мать Александра Щербакова. На посту полицейского в Принаровье Аренди пробыл до мая 1943 года, а дальше его направили на службу в 286-й полицейский батальон, в составе которого он воевал с партизанами в Белоруссии. За свои деяния военным трибуналом Аренди был осуждён на 15 лет каторжных работ.

9 декабря на допрос был вызван Корсаков Николай Григорьевич, 1898 г.р., урож. дер. Куричек, образование 4 класса. Свидетель сообщил следствию, что 26 сентября 1941 года он, как советский активист, был арестован эстонской политической полицией. При Советской власти Корсаков был начальником пожарной дружины, и к нему приезжали различные советские представители. Именно эти связи показались эстонской полиции очень подозрительными. Корсаков просидел без всякого суда в Вастервальской тюрьме 18 месяцев, затем был освобождён, но ему дали 3 года условно. После освобождения он обязан был два раза в неделю ходить на отметку в полит. полицию в дер. Скамью.
По словам Корсакова, Александр Щербаков в период немецкой оккупации нигде не работал, а его делом было только гулять с власовцами и волостным полицейским Аренди. Щербаков мстил Фёдору Северикову за своего отца. Севериков был арестован полицией и просидел 6 месяцев в тюрьме (действительно Севериков был арестован 19 мая 1943 г. и отбыл 6 месяцев лагерей). Далее Корсаков рассказал о дне своего ареста в сентябре 1941 года, когда в дер. Скамья приехал капитан политполиции Казе Иван Иванович. Опять-таки, по словам Николая Корсакова Щербаков в строю не стоял, а был перед строем вместе с капитаном. В этот день были арестованы 13 человек. Еще Корсаков вспомнил, что когда стоял в строю, то ему пришлось слышать, как Александр Щербаков сказал: «Рано взялись за красный флаг». По мнению Корсакова, Щербаков ездил вглубь оккупированной территории грабить крестьян в деревни Козловщины, Орёл Гдовского района и население этих деревень хорошо знает о проделках Щербакова. И вроде бы Щербаков получил в качестве вознаграждения колхозную лошадь, привезённую из деревень Принаровья власовским гарнизоном, который стоял в дер. Скамья. Затем Корсаков поправился, что лошадь была из какой-то деревни Гдовского района. Ещё Корсаков откуда-то знал, что Казе на тот момент проживал в Финляндии.

Именно на основании показаний вышеуказанных лиц и был выдан ордер на арест Щербакова Александра Васильевича. Вроде бы от свидетелей получены достаточно убедительные сведения о преступной деятельности Александра Щербакова в период оккупации немцами Принаровья. Однако следственные органы на этом не остановились и продолжали выявлять все детали и подробности. В целом Щербакову вменяли в вину следующее: дружбу с Аренди, конфискацию швейной машины у Северикова, непонятное поведение во время ареста земляков, задержание группы около бывшей границы и получение при невыясненных обстоятельствах не понятно от кого лошади.

7 февраля 1950 года состоялся второй допрос Щербакова А.В., к этому времени он уже почти два месяца содержался под стражей в тюрьме на улице Вестервали в гор. Нарва. В этот раз Щербаков дополнил сведения о себе и своём отце: «Я родился в семье портного. Мой отец — Щербаков Василий Никитич помимо портняжного дела также занимался сельским хозяйством. До 1942 года мой отец имел: 2 га пахотной земли, 4 га покоса и 1 га леса, всего около 7 га земли; одну корову, одну свинью и дом с надворными постройками. В своем хозяйстве отец наемную силу не использовал, работали же в нем я и мой отец. Наша дер. Скамья до 1940 года относилась … к буржуазной Эстонии … органами Советской власти хозяйство моего отца было признано кулацким и оно было раскулачено, отец же немного позднее был арестован. Арестовали моего отца органы Советской власти, со слов моей матери за то, что он с гр. Северикова … брал какие-то денежные проценты за пошивку шубы … Севериков был основным свидетелем … моего отца и я считаю, что из-за него мой отец осужден. … Федор злился на меня, что я гуляю с дочерью его сестры, т. е. Сениной Клавой — убита немцами в 1944 году». Какую-либо связь с полицейским Аренди Щербаков отрицал. Про изъятие швейной машины у Северикова опять-таки повторил свою версию, что личное участие не принимал, дескать изымала его мать, а он с братом Михаилом приезжал на подводе и отвёз  машину домой. Смутно верится, что пожилая женщина вместе с полицейским вытаскивала довольно тяжелую ножную швейную машинку из дома. Почти наверняка это всё-таки делали Алексей и Михаил Щербаковы.

Надо иметь в виду, что все вызываемые в то непростое время к следователю свидетели испытывали огромный стресс. Никто не знал о чём именно их будут спрашивать и чем может для них лично закончиться допрос. Очень сильно оправдывать подследственного было опасно, следователь мог легко повернуть дело так, что, мол, свидетель выгораживает немецкого пособника. И тогда уже он сам мог оказаться в тюремной камере.

Далее 9 февраля 1950 года последовал вызов и повторно опрошен ряд свидетелей. Первым к следователю был вызван Фёдор Севериков. Из относительно нового, он рассказал, что примерно в 1935 году взял ссуду денег у отца Щербакова Александра — Василия Никитича, который имел большие деньги и давал их местным жителям под проценты. Тот кто брал деньги у Щербакова Василия, обязан был заплатить ему проценты, которые доходили до 25% взятой суммы (в принципе, обычное ростовщичество, сумма процентов, конечно, не самая маленькая, хотя в наше время некоторые официальные банки берут примерно столько же). Эту ссуду Севериков из-за денежного затруднения смог вернуть Щербакову-старшему только в 1940 году, при этом проценты ему не заплатил. Тогда Василий Щербаков подал на Северикова в суд, как на неплательщика процентов. Севериков же в свою очередь, явно по чьему-то наущению, подал в суд на Щербакова, как на лицо, незаконно взимавшее слишком большие проценты по займам. В 1940 году эстонский буржуазный суд осудил Василия Щербакова к 6 месяцам тюремного заключения (найти в архиве это дело не удалось). Зная об этом, Александр Щербаков неоднократно говорил Северикову: «я посажу сам тебя в тюрьму за отца». В 1940 году Василия Щербакова, впрочем, в тюрьму не посадили, так как он нанял адвоката и намеревался пересмотреть  дело. После установления в 1940 году Советской власти хозяйство Щербакова было раскулачено, а он сам арестован. На уточнение следователя об изъятие швейной машины, Фёдор Севериков признался, что в тот момент его дома не было. Далее, отвечая на вопрос следователя,  Севериков повторил рассказ об эпизоде, когда его на дороге встретил Щербаков, который ехал на велосипеде. Подъехав к Северикову, Щербаков набросился на него, сильно стукнул и сказал: «Ты что здесь коммунист гуляешь, тебе давно пора сидеть в Вастервальской тюрьме». При этом никто из посторонних не присутствовал и соответственно подтвердить сказанное не мог. Интересно, что Фёдор Севериков так и не рассказал на следствии об обстоятельствах и причинах своего ареста в 1943 году. Также он никак не стал обвинять в своём аресте кого-то из Щербаковых.

В тот же день следующим повторно был допрошен Николай Корсаков. Опять-таки опустив повторы, свидетель сообщил, что Щербаков Василий Никитич был по специальности портной, но жил очень богато и имел кулацкое хозяйство. Давал местным жителям деньги взаймы и брал с них большие проценты. Также эксплуатировал наёмный труд. Корсакову было известно, что Алексей Севериков помимо выплаты процентов по займу, работал в хозяйстве Щербакова Василия. Позднее Алексей Севериков погиб на фронте в рядах в Советской армии (Найти документы, подтверждающие его гибель — не удалось. Возможно, что это произошло осенью 1941 года в истребительном батальоне.).
Также Корсаков вспомнил, как в августе 1943 года, возвращаясь из церкви, впереди него шёл Щербаков с каким-то мужчиной. И Корсаков слышал как мужчина говорил, что при Советской власти в колхозе жили хорошо. На это Щербаков ему ответил: «У вас при Советской власти не было ничего, вы все голодали».
В 1944 году, проживая в дер. Куричек, Николай Корсаков неоднократно из своего дома, который находился около дороги видел, как Александр Щербаков совместно с полицейским Аренди проезжали на подводе в сторону г. Гдова. Вечером этого же дня они возвращались обратно, при этом телега была полностью загружена различными мешками. На этот раз нет прямого указания на грабёж населения, а только тонкий намёк в эту сторону. И ещё Корсаков утверждал, что до 1944 года у А. Щербакова лошади не было, а затем лошадь у него появилась. Купить лошадь он в то время не мог, так как никто тогда их не продавал. По предположению Корсакова лошадь ему подарили власовцы. Прямо скажем, весьма опасные для Щербакова предположения, хотя ничем и не подтверждённые.

В тот же день 9 февраля были поочерёдно проведены очные ставки подозреваемого со свидетелями: Николаем Корсаковым, Фёдором Данилевским и Фёдором Севериковым. Ничего нового они не выявили: свидетели повторяли свои показания, а Щербаков их упорно и последовательно отрицал и опровергал. И хотя А.М. Кузнецов в самом начале этой страницы характеризовал Александра Щербакова как человека с неким «приветом» и балагура, на допросах он держался вполне адекватно и стойко. Никакой вины на себя брать не хотел и лишнего про себя ничего не говорил.

23 февраля 1950 года выдался очень плодотворным для следователя МГБ, в этот день он опросил целую группу свидетелей.

Северикова Александра Павловна, 1898 г.р., родилась в дер. Радовель, образование 2 класса, муж — Фёдор Васильевич, сын Василий, ученик 11 класса, дочь Людмила, мастер портновского комбината, сын Иван 7 лет. Северикова сообщила, что в 1926 году она вышла замуж за Фёдора Северикова и стала проживать в дер. Куричек. Выйдя замуж, она жила на протяжении 15 лет в одном доме с Ксенией Севериковой (жена брата мужа). Ксения по специальности портниха и работала дома на ножной швейной машине марки «Зингер», которую она лично имела со дня замужества. Муж Ксении — Севериков Алексей являлся членом ВКП(б). В 1940 г. он совместно со своей женой уехал в г. Нарву, забрав все свои вещи, в том числе и швейную машину. Осенью 1941 года Алексей Севериков отправился добровольно служить в советскую армию, а его жена с детьми эвакуировалась в тыл Советского Союза. Швейную машину «Зингер» Ксения увести не могла, у неё было много детей и, кроме того, она была беременна. И машину она дала на сохранение жене Риндина Николая. Ей Ксения сказала, чтоб она при удобном случае сообщила Фёдору Северикову, чтобы тот перевез эту швейную машину к себе и сохранил бы до возвращения Ксении. Далее Александра вспоминала, что летом какого-то года её муж на пароходе привез эту швейную машину. Зимой этого же года к её дому подъехали на лошади полицейский Аренди и два брата — Александр и Михаил Щербаковы. При этом у Михаила на руке была повязка жёлтого цвета. Александр же был одет в гражданское пальто тёмного цвета. Поставив на дворе лошадь (Северикова наблюдала это в окно), все трое вошли в дом. Первым шёл Александр, который от входа сказал, обращаясь к Александре Севериковой: «Где коммуниста швейная машина?». Она сильно испугалась, боясь быть арестованной, и показала место, где стояла машина. Александр Щербаков взял эту машину, поставил её посредине комнаты, открыл футляр и что-то разглядывал. Затем все трое взяли эту машину, положили на сани и увезли её. Дома в тот момент Северикова находилась одна. После этого Александр Григорьевич Камбис говорил, что он видел как они увозили швейную машину, стоя на улице около своего дома. При этом Северикова подчеркнула, что никаких её вещей они не взяли. Таким образом, Александра Северикова была единственной свидетельницей конфискации швейной машинки.
Далее она рассказала, что каждое воскресенье на бывшей советско-эстонской границе устраивались торги. Люди обменивались товарами, а также покупали их. В один из воскресных летних дней, кажется, 1942 года, её сын попросился пойти туда. Он пошёл покупать себе корзинки. Вернувшись к концу дня, сын рассказал, что на границе во время торга его и многих других арестовал Александр Щербаков, а затем доставил на кордон. Там их держали около 2-3 часов, после чего его вызвали на допрос, при этом в помещении находился и Щербаков.
На вопрос следователя Северикова ответила, что мать Щербакова никогда к ним в дом не приходила.

Следующим свои показания дал Паншин Александр Федорович, 1897 г.р., урож. дер. Скамья, он окончил целых 8 классов (надо понимать, что он успел до 1917 года окончить 2-х классную учительскую школу). Работал главным бухгалтер «Заготзерно» в Нарве. Семья: жена — Евдокия Ивановна, сыновья: Олег 22 года, Игорь 19 лет, Светослав 17 лет.
Паншин с целым рядом интересных подробностей рассказал о трагических событиях начала 1944 года, произошедших в его родной деревне Скамья. Далее с его слов записано следующее: «Летом 1943 года был мобилизован в немецкую армию брат Щербакова Александра — Михаил Васильевич, последний для прохождения службы был направлен в войсковую часть немцев в районе гор. Пскова, но после 2-3 недель он из части дезертировал и стал скрываться от немцев. Сначала он скрывался в лесах вблизи дер. Сыренец (ныне Васкнарва), затем нелегально стал проживать в доме своей матери в дер. Скамья. В это же самое время Щербаков Александр был немецкими властями мобилизован на трудовые работы в район гор. Раквере, но от мобилизации уклонился, перешел на нелегальное положение и скрывался в дер. Козловщина, в той местности он пошел служить в советский партизанский отряд. В дер. Козловщине Щербаков А.В. познакомился и подружился с племянницей Северикова Фёдора — Амелиной (имя и отчество ее я не знаю). Будучи в партизанском отряде Щербаков ходил иногда к своей матери за продуктами питания и к Северикову Фёдору, где проживала племянница его — Амелина со своей матерью. Будучи у ней он говорил обычно, когда придет следующий раз. Мать Амелиной услышала в предпоследний раз, что Щербаков А. вновь придет к ним, пошла в дом Любомудровой Татьяны Ивановны ... у которой проживал офицер власовской роты, располагавшейся в дер. Скамья и там этому офицеру рассказала, что Щербаков в такой-то день придет к своей матери. Немецкий офицер (я оговариваюсь, он был по национальности не немец, а только служил в немецкой армии, будучи командиром власовского подразделения) пригласив в определенный день другого офицера, пошли на поимку партизана Щербакова Александра Васильевича. Придя в дом его матери Щербаковой Марии Ивановны последние застали там не Александра, а брата его Михаила, скрывающегося от немецких войск. Щербаков Михаил в момент его задержания в своём доме из имеющегося у него оружия тяжело ранил этих двух офицеров, а сам убежал и пойман не был. Во время выстрелов к дому подходил Александр, который услышав выстрелы в своем доме, не пошел в дом, а вернулся в леса. За укрывательство и оказание помощи советским партизанам власовской ротой были арестованы мать Щербакова — Щербакова Мария Ивановна, Амелина и ее дочь — знакомая Щербакова Александра, Пахомовы — Рыбакова Феврония и дочь Лидия — подруга Щербакова Михаила, последние были отправлены в дер. Радовель, где находился штаб власовских войск, там они и были все расстреляны. Об этом мне известно со слов местных жителей дер. Скамья, где я проживал, и соседних деревень.
О том, что Амелина приходила к власовскому офицеру и сообщала о Щербакове Александре — говорила в дер. Скамья Любомудрова Татьяна Ивановна, у которой жил этот офицер …
В период буржуазной власти в Эстонии два брата Севериковых Федор и Алексей брали деньги у Щербакова Василия Никитича … Не знаю точно кто из них Федор или Алексей, взяв у Щербакова Василия взаймы деньги, в залог отдал швейную машину. Взятые взаймы деньги один из них не заплатил и когда установилась Советская власть в Эстонии в 1940 году, то он эту швейную машину оставленную под залог потребовал у Щербакова В.Н., который и отдал эту машину (позднее он был арестован органами Советской власти за то, что давал деньги взаймы и брал с людей, бравших их, большие проценты). С оккупацией территории … деревни немецкими войсками братья Щербаковы Александр и Михаил отобрали эту машину у Севериковых за то, что они не уплатили долги. Об этом говорили все жители дер. Скамья ….». Всё, что поведал Паншин, в принципе совпадает с рассказами других людей: А. Кузнецова, П. Волошиной и А. Щербакова. Не совсем понятно, почему он назвал Клаву и её мать Амелиной — вероятно, это какая-то местная деревенская кличка. Также Паншин упомянул старую фамилию Рыбаковых — Пахомовы. Следователя история про расстрел женщин нисколько не заинтересовала, у него были совершенно другие цели и терять время на выяснения подробности того, что не имело отношения к преступлениям Щербакова он мог и не хотел.
Далее у Паншина спросили про арест на границе, на это он пояснил, что весной 1942 года, в воскресенье, после службы в церкви его жена по каким-то нуждам пошла к бывшей советско-эстонскую границе туда, где продавали, покупали и обменивали товары. В этот же день немного позднее по деревне прошел слух, что всех этих лиц задержали на границе члены «Омакайтсе». Услышав об этом, он пошёл выручать свою жену, которую увидел за деревней Куричек вблизи домов. Также Паншин пояснил, что на дороге стояла группа «Омакайтсе», которая с той, с советской стороны, никого не пропускала. Сам Паншин с женой кустами и мелким лесом пробрался домой. Между жителями деревни шёл разговор о задержания группы лиц, но кого именно «Омакайтсе» задержали он не знал. Также не смог прояснить присутствовал ли там Щербаков.
Еще Паншин сказал следователю, что до 1940 года Щербаковы с семьей Севериковых жили хорошо. Но когда Севериковы отказались платить долг, взаимоотношения у них стали плохими, и они на тему долга и швейной машины много ругались.
Как видно из всего вышесказанного, Александр Паншин не сказал практически ничего плохого о своём тёзке — Щербакове.

Далее можно выделить показания двух не принаровцев. Первым из них был Михайлов Леонид Михайлович, родился в 1918 году в Чебоксарском районе, образование — 10 классов. Он рассказал следователю, что Щербакова знал с февраля по май 1942 года. В конце августа 1941 года в районе поселка Володарки Красносельского района Ленинградской области Михайлов попал под оккупацию немцев. 4 февраля 1942 года он прибыл как беженец в дер. Скамья. Их прибыло около 14-18 человек. Естественно у них не было никаких продуктов питания, и они голодали. Местные жители этой деревни, встретив их, спросили: «Зачем же вы прибыли в бедную рыбацкую деревню?». Однако двое из мужчин, как он узнал позднее, один из которых был Александр Щербаков сказали им, что раз пришли, то они их нанимают. Щербаков, указав им на пустой дом, сказал, чтоб они там размещались. Сам же он пошёл искать им продукты. И действительно, спустя некоторое время, пришёл и принёс для них съестное. Это с его стороны повторялось несколько раз.
Вторым свидетелем был — Мясников Георгий Александрович, 1919 г.р., родился в Ярославском районе, образование 5 классов. Он практически повторил слова Михайлова, особо отметив, что о пособнической деятельности Щербакова ему ничего не известно. Мясников отметил, что Александр Щербаков помог им устроиться, доставал и приносил продукты питания, несколько раз приносил рыбы. Другие же жители относились к ним гораздо хуже.

Очередной свидетель на допросе у следователя МГБ — это Львов Александр Петрович, родился в 1893 году в дер. Скамья, образование 3 класса. Место жительства Нарва, ул. Матвеевская д. 41 кв. 6, работал сапожником артели «Эдаси». Семья: жена Евдокия Михайловна, 5 детей (одна из них - это Волошина П.А.). Львов рассказал, что  Щербаков как и другие жители деревни занимался крестьянством и рыболовством. Он не видел, чтобы Щербаков был членом «Омакайтсе» или как их называли «белововязочники».
Про эпизод с арестом односельчан Львов вспомнил так: « … Спустя месяц после оккупации … к нам в деревню приехал полиц. капитан Казе с группой членов "Омакайтсе". Население нашей и соседней деревень было собрано под предлогом на собрание к народному дому дер. Скамья. Я же лично не пошел на собрание, а пошел на мельницу, а вместо себя я направил своего сына Александра (умер в 1942 году). Спустя примерно 1-2 часа …. сын прибежал ко мне на мельницу и сказал, что меня выкрикивали по списку и совместно с другими я арестован. Вернувшись домой, собрался и пришел к народному дому, где и был арестован. Спустя 1 сутки был освобожден».
Также Львов пояснил, что Щербакова Мария Ивановна была арестована  власовцами и позднее расстреляна в 1944 году за то, что её сын Михаил в своём доме застрелил власовцев, а Щербаков Александр был в советском партизанском отряде. Совместно с Щербаковой М.И. было арестовано и расстреляно еще 4 человека.
Со слов местных жителей Севериков Алексей взял взаймы у Щербакова Василия Никитича и в знак того, что он отдаст, оставил в залог швейную машину. С установлением советской власти в Эстонии в 1940 году Севериков Алексей взял обратно эту швейную машину, обещав выплатить, но до начала войны так и не отдал долг. Братья Щербаковы с помощью полицейского Аренди отобрали эту швейную машину. В конце Львов дополнил, что швейную машину Севериков Алексей взял себе обратно не в 1940 году, а еще при буржуазной власти. 

К делу была приобщена следующая справка «По данным отдела А МГБ ЭССР г-н Щербаков Василий Никитович 1888 г.р. … значится арестованным 28.04.1941 г. НКГБ ЭССР по ст. 58-13 … Других сведений не имеется».

Следующим в кабинет следователя вошёл Шувалов Александр Алексеевич, 1918 г.р. (его страница на сайте) Он рассказал, что в конце 1943 года Щербаков действительно поступил служить в партизанский отряд. В январе 1944 года, когда Шувалов вступил в отряд, то в нём уже был Щербаков Александр и его брат Михаил — оба были вооружены. Отряд располагался в местечке «Купейно» Гдовского района Псковской области. В феврале 1944 года партизанский отряд перевалил с боями через Чудское озеро. На территории Эстонии отряд разделился на две части. Братья Щербаковы вошли в одну часть, а Шувалов — в другую группу, и вновь он увидел их только лишь в июле 1944 года в гор. Пушкин Ленинградской области. Примечательно, что в мае 1944 года, когда Шувалов давал показания по делу своего земляка Н. Шумилова он утверждал, что по доносу Александра Щербакова был арестован Илья Герой из дер. Куричек. Спустя 6 лет он об этом даже не обмолвился.

Пригласили на допрос и бывшего начальника Щербакова — Бойко Василий Андреевич, который родился в 1905 году в Конотопе, Сумской обл., имел образование 7 классов и работал начальником отдела топлива Кренгольмской Мануфактуры. Бойко заявил, что Александра Щербакова знает с июля 1947 года, то есть с момента его поступления на работу. Задания в основном Щербаков выполнял, но были случаи, когда в рабочее время он делал свои личные дела и уходил с работы. Получал несколько раз устные выговоры. Ещё Бойко зачем-то добавил, что по своей натуре Щербаков довольно хитрый человек.

Теперь дошла очередь до официальной супруги Александра Щербакова, к следователю явилась Щербакова Анфиса Андреевна, 1920 г. р., образование 4 класса, работала в ткацком цеху Кренгольмской мануфактуры. Она поведала следователю следующее: «С 1941 по март 1943 года я проживала в дер. Скамья … со своим мужем Щербаковым. После я с мужем неофициально разошлась и уехала к своему отцу, который проживал в дер. Загривье, там я работала дома по хозяйству.
До 1943 года мой муж Щербаков А.В. в дер. Скамья находился свободно, но затем почему-то стал скрываться от немецких властей. После марта 1943 года он несколько раз приходил ко мне и при каждом посещении предупреждал меня, чтоб я о его местонахождении никому не говорила. Позднее от местных жителей я узнала, что он в дер. Козловщина познакомился с девушкой по имени Клава, якобы через неё связался и вступил в партизанский отряд. В то же время в дер. Скамья у своей матери скрывался брат моего мужа Щербаков Михаил, которого, однажды власовские солдаты пытались задержать и арестовать, но он бросив в комнате гранату, ранил власовцев и убежал к своей знакомой девушке Рыбаковой Лидии. За укрывательство моего мужа Советского партизана и Щербакова Михаила власовцы арестовали мать моего мужа — Щербакову Марию Ивановну, Рыбакову Лиду, её мать Хавронию, девушку Клаву из дер. Козловщина, через которую мой муж связался с партизанами, и мать Клавы (фамилию её я не помню). Всех этих лиц власовские солдаты отвели в дер. Радовель и там они были расстреляны. Меня, как жену Щербакова, власовский офицер, вызвав в штаб, который находился в дер. Радовель, допрашивал и сильно бил. При допросе он меня спрашивал, где находится партизанский отряд, но я дала отрицательный ответ. В ходе допроса он меня повторно бил и говорил, что расстреляет, но я все-таки ничего не сказала». Жена была прекрасно осведомлена о любовных похождениях своего мужа, такие вещи в деревне скрыть практически невозможно. Хотя похоже Александр не особо и прятался.

Почему-то следователь не посчитал нужным вызвать на допрос Михаила Щербакова, который возможно смог бы уточнить следствию некоторые детали.

Не менее продуктивным в плане опроса свидетелей было и 24 февраля 1950 года. Снова был вызвал для дачи показаний Сахаров Иван Леонтьевич. Он повторил свой прошлый рассказ с некоторыми дополнениями. В конце 1942 или начале 1943 года Сахаров совместно с жителями деревни находился около 2-3х недель на лесозаготовках вблизи дер. Печурки. Там же выполнял свои «лесонормы» и Александр Щербаков. На эти лесозаготовки около 2-3х раз приезжал полицейский Аренди и всегда беседовал с Щербаковым. Об чём они говорили Сахаров не знал, но из этого сделал предположение, что Щербаков имел преступную связь с полицейским Аренди, однако более конкретных фактов привести не смог. Еще Сахаров добавил, что приходя в дер. Скамья, несколько раз видел Щербакова и Аренди пьяными на улице. Таким образом, совместные пьянки с Аренди и возможная на этой почве дружба с ним не спасала Щербакова от необходимости валить лес для нужд немецкой армии.

Следующим свидетелем был родной брат Александра Львова  — Львов Иван Петрович, он родился в 1901 году в дер. Скамья, образование 5 классов, работал помощником кладовщика «Заготзерно». Этот Львов заявил, что о пособнической деятельности Щербакова ему ничего не известно. Относительно общего сбора в сентябре 1941 года возле народного дома дер. Скамья Иван Львов упомянул такую деталь, что им велели встать в 2 или 3 шеренги, при этом женщины были в одной стороне, а мужчины в другой. Где точно находился в тот момент Щербаков Иван Львов не помнил, но зато хорошо помнил, что около капитана Казе никто из местных гражданских лиц не стоял. О грабеже населения Щербакова Львову также ничего не известно.

Далее был опрошен Волков Михаил Николаевич, 1920 г.р., дер. Скарятина, член ВКП(б) с 1942 года, 6 классов, был награжден орденом «Красная Звезда» и несколькими медалями. С 1941 по июль 1942 г. служил командиром отделения 249-ой эстонской стрелковой дивизии. Следователю Волков дал следующие сведения: «В июле 1942 года из 249 дивизии я был командирован в Особый отряд, который находился в м. Погорелка Челябинской обл. (не точно). В этом отряде я был прим. 2 месяца, затем направлен в партизанскую школу, которая находилась в гор. Иваново. Примерно в сентябре 1943 года я окончил эту школу и был направлен в гор. Валдай, а из этого города на самолетах был переброшен в тыл немецких войск в район реки Плюса Псковской области. Позднее мы перебрались в лес Купейно Гдовского района и из этого места партизаны нашего отряда «Калласте», по имени командира отряда, ходили на разведку на территорию Эстонской ССР. Примерно в декабре 1943 года от местного населения мы получили данные, что в дер. Козловщина скрывается один мужчина по фамилии — Щербаков Александр. Он вместе с одной женщиной был задержан и доставлен в отряд. Я совместно с командиром Чапуриным, который ранее проживал в вол. Васкнарва, предложил задержанному вступить в наш парт. отряд, что он ничего положительного не ответил. В этот же день он был отправлен в м. Плюса дер. Кореновщина(?), где находился штаб партизанской бригады. Побыв там сколько дней точно не помню, Щербаков дал согласие вступить в партизанский отряд и был зачислен в отряд «Калласте», в котором находился и я. Примерно до 11 марта 1944 года он находился в нашем отряде, затем, когда партизанский отряд стал уходить с территории Эстонии, Щербаков заявил нам, что пойдет к родному месту в дер. Скамья за хлебом, который якобы у него был спрятан и больше его я не видел в отряде … увидел его только в 1946 г. в Нарве. Мне известно, что в феврале 1944 г. когда наш отряд с боями пробивался через Чудское озеро … Щербаков Александр, как и другие участвовал в этих боях. Какие же он выполнял задания я не знаю».

Очередной свидетель Любомудров Геннадий Иванович (о нём и его семье), 1903 г.р., дер. Скамья, образование 7 классов, проживал в г. Нарва ул. Раквере дом №27, место работы — возчик приготовительного цеха Кренгольмской мануфактуры. В 1946 году он был осужден по ст. 109 (халатность) к 2 годам лишения свободы, наказание отбыл. Любомудров сообщил несколько интересных деталей: «Примерно в конце сентября 1941 года меня вызвал капитан Казе и поручил мне, как старосте деревни, собрать все население к зданию пожарной охраны (напротив нас через дорогу был народный дом.). Казе построил всех в шеренгу, затем зачитал фамилии по списку и сказал, чтобы эти лица выходили вперед, и что они арестованы. Где находился Щербаков я не знаю, но помню его мать присутствовала.
31 января 1944 года немецкие власти взяли со двора Щербакова Александра лошадь и дали её мне на временное кормление, спустя же неделю эту лошадь они у меня забрали. После освобождения от немцев Щербаков подал на меня в суд за то, что якобы я взял его лошадь и позднее продал её. Находясь в Нарвской тюрьме мне объявили, что суд присудил мне заплатить Щербакову 10000 рублей. Каким образом Щербаков эту лошадь приобрел я не знаю, но раньше у него лошади не было». Оказывается Щербаков ухитрился получить за лошадь с Любомудрова почти в 6 раз больше, чем с него требовала заплатить Северикова за швейную машинку. Вот такая забавная и достаточно запутанная судебная бухгалтерия того времени.

Ялузин Семен Степанович, 1898 г.р. образование 7 классов, работал счетоводом-кассиром Нарвской пристани. В принципе, ничего особенного не рассказал. Он не замечал, чтоб Щербаков помогал немецким властям, а поэтому о его пособнической деятельности ничего не известно. О связи Щербакова с полицейским Аренди он ничего не знал. И где стоял Щербаков, когда собирал капитан Казе, он точно не помнил.

Еще один свидетель Герой Илья Федорович, 1892 г.р. дер. Куричек, 4 класса, жена — Надежда Петровна, дочери: Анна, 1930 г. и Вера 1933 г. До 23 сентября 1941 года он проживал по месту рождения в дер. Куричек и занимался крестьянством; помимо этого являлся председателем деревенского комитета, созданного с установлением в 1940 году Советской власти. 23.09.1941 немецкими властями Илья Герой был арестован и содержался в немецких лагерях до 1945 года. Где стоял во время сбора населения Щербаков Илья не знал, вблизи его точно не было. Зато хорошо помнил, что с Казе никто из числа местных жителей не стоял.

Последним в тот день 24 февраля 1950 года на допрос был вызван Птицын Александр Андреевич, родился в 1902 г в. дер. Радовель, окончил 3 класса. проживал в г. Нарва, Кулга-пристань барак 2-4, работал чернорабочим Нарвского речного пароходства. С 1941 по 1944 годы он жил в дер. Скамья, работал сапожником, а также занимался рыболовством. По существу дела Птицын ничего не показал: «Оказывал ли Щербаков какую либо помощь немецким окупационным властям я не знаю ... В середине сентября 1941 года … собрались на площади возле народного дома … где стоял Щербаков я не помню … с Казе никто из местных жителей не стоял».

Вероятно столь тщательное расследование можно объяснить тем, что на службу в МГБ ЭСССР в то время пришли молодые фронтовые офицеры. Не смотря на свой возраст, они много чего уже повидали и, в частности, прекрасно знали, что такое оговоры, ложные доносы и клевета. Им хотелось досконально разобраться в прошедших событиях, а не упекать человека в лагерь, не имея на то веских причин.  

1 марта 1950 года на очередной допрос был вызван подозреваемый Александр Щербаков. Что интересно в этих показаниях, что свою подругу Клаву из дер. Козлов Берег (Козловщина) он назвал другой фамилией — Семёнова. И это уже третья фамилия для этой семьи: Силина, Амелина и теперь еще Семёнова. Какая из них официально- правильная? Щербаков рассказал: «Примерно в ноябре месяце 1943 года, находясь у своей знакомой Семеновой Клавы, проживающей в дер. Козловщины Гдовского района …, я совместно с ней был задержан партизанами Никандровым Александром и Балкиным Михаилом, последние привезли нас на лошади в лес вблизи м. Купейно Гдовского уезда …, где находился пункт партизанской бригады. Там мне предложили вступить в партизанский отряд, что я и сделал. Мою знакомую девушку по имени Клава там же … освободили. Служил я … во взводе Никандрова. … имел задание совместно с партизаном Кошуновым Николаем … пройти по берегу реки Наровы от дер. Васкнарва до гор. Нарва и переписать все имеющиеся по берегу реки бункера и др. укрепления. Задания этого я не выполнил. … мы не пошли выполнять с Кошуновыым ...
В 4-ой партизанской бригаде я служил примерно месяц, то есть до декабря 1943 года. В начале 1944 года я поступил … в 1ую партизанскую эстонскую бригаду, в которой служил с небольшим перерывом до июля-августа 1944 года. В этой бригаде служил и мой брат Щербаков Михаил … я имел задание совместно с братом пройти по реке Нарове до дер Омут и проследить за местностью, якобы для понтонного моста. Это задания я также не выполнил, т. к. там к нашему подходу находились Советские войска …
Примерно в феврале 1944 г. я совместно с 1 партизанской бригадой был в г. Пушкин Ленинградской обл. … находился на излечении в госпитале гор. Ленинград, вновь вернулся в гор. Пушкин … там до июля-августа 1944 года и работал портным.
В июле-августе 1944 г. я поступил служить в Советскую Армию и служил в 1-ой минометной роте 921 стрел. полка эст. корпуса до дня демобилизации, т. е. до ноября 1946 года.
Мой брат Щербаков Михаил в середине 1943 года был мобилизован в немецкую армию, прослужив … около 3х недель, он перешел на нелегальное положение, убежал из армии … брат в летнее время скрывался в лесах вблизи нашего дома, в зимнее время — дома с матерью. Примерно в январе 1944 года около нашего дома, с целью поимки меня и моего брата, немецкими войсками была устроена засада и произведена проверка лиц, находящихся в доме матери. В это время мой брат находился дома и при входе военнослужащих немецкой армии одного убил, а другого тяжело ранил, сам же убежал. После этого случая он вступил в 1ую эстонскую партизанскую бригаду и служил в ней совместно со мной …
После убийства моим братом 2х военнослужащих немецкой армии сражу же была арестована власовским гарнизоном моя мать Щербакова Мария Ивановна, арестовали её за то, что она укрывала сына, бежавшего из немецкой армии, за то, что являлась матерью Советского партизана. Совместно с матерью по этим же причинам были арестованы: 1) знакомая девушка моего брата — Рыбакова Лидия, 2) мать Рыбаковой Лидии 3) мою девушку по имени Клаву и 4) мать Клавы. Моя мать и перечисленные 4 человека после ареста были доставлены в дер. Радовель, где находился штаб власовских войск и там они все были ими расстреляны.
До начала Отечественной войны 1941 года я работал чернорабочим на фабрике Кренгольмская мануфактура. В начале войны, т. е. в июле 1941 года меня Нарвский городской военкомат мобилизовал на службу в качестве санитара и направил в санитарный пункт, находившийся при фабрике Кренгольмская мануфактура. Этот санитарный пункт был создан для обслуживания местного населения … я обмундирован в военную форму не был и санитарный пункт … был не военным пунктом … мы как санитары убирали после воздушных налетов на город раненных и убитых … я служил до прихода немецких оккупационных войск».
По какой-то причине Александр Щербаков ни разу не упомянул про своё участие в рейде эстонских партизан через Чудское озеро, а затем по немецким тылам.  В то же время, про это рассказали уже несколько человек.

1 марта 1950 года состоялась очная ставка между Александром Щербаковым и Александрой Севериковой. Щербаков заявил: «... я считаю, что из-за ложных показаний и доносов со стороны Северикова Федора и его жены Александры в 1941 году был арестован мой отец …».  Северикова парировала, что Щербаков Александр вступил в связь с немцами, а также полицейским Аренди и активно  им помогал, в частности, отобрал хранившуюся у неё швейную машину. На это Щербаков ответил: «... виновным себя не признаю … эта швейная машина принадлежала моему отцу, который … дал Севериковой … на временное пользование и последняя при эвакуации отцу не отдала. Когда мать пошла за машиной … она понесла с собой и расписку … Эту расписку я лично читал и в ней говорилось, что мой отец в таком-то году купил эту швейную машину». Следователь попросил Северикову прояснить ситуацию с распиской, и та вспомнила: « … Михаил бросил действительно на стол какую-то бумагу, но ее я не читала и куда девалась я не знаю». Обстоятельства с «конфискацией» меняются, получается, что Щербаковы действительно забрали своё имущество, и на это у них было основание.

Далее снова опрашиваются Вера Прусакова и Александр Львов, но ничего нового к своим прошлым показаниям они не добавили.

В это же время законная жена Щербакова, Анфиса, закрыв глаза на все амурные похождения своего супруга в прошлом, предприняла некие шаги по его вызволению из тюрьмы или хотя бы смягчению участи. Она написала некое заявление, которое почему-то отсутствует в деле, в котором расписала все настоящие и мнимые заслуги Александра перед Советской властью. В частности она упоминала про гибель своей свекрови из-за нахождения Александра в партизанах. С этой бумагой она обошла знакомых и попросила их поставить подпись под этой петицией.

По какой-то причине следствие очень заинтересовали некоторые из «подписантов», и их вызвали лично, для получения объяснений о причинах, по которым они взялись ходатайствовать за Щербакова.

17 апреля первой в МГБ явилась Кезерова Елизавета Петровна, 1903 г.р., Красносельский район Ленинградской обл., малограмотная, вдова, 5 детей. Она пояснила, что жена Александра Щербакова просила написать заявление о том, что Щербаков не был белоповязачником. Еще Кезерова добавила, что Щербаков Александр нанимал её сажать и копать картофель, за это давал иногда молока для детей, а иногда рыбы. Затем с грустью добавила: «Наше положение беженцев было такое, что батрачить у местных крестьян и за это получать немного продуктов». Далее еще снова один из числа беженцев — Мясников Георгий Александрович, рассказал: «... проживая в д. Скамья с февраля 1942 года и по октябрь 1943 года я часто встречался с Щербаковым и поэтому могу сказать, что он был неплохим человеком. Когда нас немцы переселили со станции Поповка в Эстонию и пригнали в д. Скамья, то староста этой деревни вместе с Щербаковым распределили нас по домам, а потом организовали нам питание. Мы находились на положении батраков у местных жителей … и в частности мы совместно с Щербаковым … ловили ему рыбу … заявление писал по просьбе жены Щербакова … о пособнической деятельности Щербакова мне ничего неизвестно …».

Подписали заявление Щербаковой и некоторые из местных жителей. Берг Андрей Кузьмич, 1896 г.р., Маренцово, 2 класса, действительно поставил свою подпись, но что там было написано, точно не понял, так как малограмотный. На всякий случай добавил, что в это время лично в дер. Скамья приходил очень редко, при встрече с Щербаковым только здоровался. Наровская Екатерина Яковлевна, 1885 г.р, дер. Куричек, опять же подписала готовое заявление, не вдаваясь в подробности. И снова, в оккупационное время видела Щербакова очень редко, так как ввиду старости больше находилась дома.

На допросе 18 апреля в очередной раз побывал Иван Сахаров, который на тот момент работал начальником отряда пожарной команды Кренгольма. Он опять повторился про совместную пьянку Аренди и Щербакова. Но затем добавил, что о предательской деятельности Щербакова Александра ему больше ничего не известно. Зато был в курсе, что дядя Щербакова — Николай Паньшин служил в «Омакайтсе», и сейчас будто бы арестован органами МГБ. Известно, что Н.И. Паншин действительно был взят под стражу 2 мая 1945 года. Он был осужден на 10 лет лагерей и 5 лет ссылки, умер 11.11.1953 в Мордовии.

19 апреля первый раз к следователю попал Пилов Александр Васильевич, родился в 1901 году в дер. Втроя, образование 4 класса, работал матросом в речном пароходстве. Жена — Раиса Яковлевна, 42 года, дети: Иван 21 год, Михаил 20 лет, Мария 18 лет, Татьяна 14 лет, Вера 1,5 года. Сам Пилов Щербакова в форме «Омакайтсе» не видел. Зато помнил, что полицейским был Александр Аренди, который лично допрашивал Пилова, подозревая в связи с партизанами. Еще Пилов добавил, что ему в эстонское время приходилось брать в долг у Василия Щербакова, с последующей выплатой в определенный срок. Впрочем, как раз Пилов полностью рассчитался с Щербаковым-старшим. 

Ещё одним из тем, кто поставил свою подпись в защиту Щербакова был Никандров Александр Иванович, родился в 1917 г. в дер. Орёл Псковской обл. Награждён орденами «Красная Звезда» и «Отечественная война» 2 степени и тремя медалями. Служил в Красной армии с 1938-1941 гг. — рядовой и с 1944 по 1945 г. старшина, с 1942 по 1944 год в партизанах. Он рассказал об обстоятельствах появления Щербакова в партизанском отряде: «В действительности Щербаков находился в партизанском отряде с декабря 1943 г. по первую половину января 1944 года не как рядовой партизан, а как арестованный.
Наш партизанский отряд №4 был расположен в районе леса Купейка … В конце 1943 года через связного, фамилию не знаю, поступило донесение от старосты дер. Козлов Берег … в котором он сообщал командиру отряда, что в деревне … третий раз появился через Чудское озеро Щербаков Александр … которого он считает немецким шпионом. Начальник штаба Яшин дал мне приказание забрать Щербакова и доставить в расположение отряда, я совместно с 3-мя партизанами прибыл в дер. Козлов Берег к Семеновой Клавдии … взял Щербакова, … одновременно с ним привел в расположение штаба и Семенову … через некоторое время по распоряжению начальника штаба Щербаков был мне поручен под личную охрану и со своего поля зрения никуда не выпускал. В боевых операциях и на заданиях он не участвовал и числился как арестованный. В начале января 1944 года по распоряжению нач. штаба Щербакова передал в штаб отряда, откуда он был направлен в Эстонский корпус … Семенова … в начале января была отпущена и ее впоследствии немцы расстреляли на родине Щербакова …». В этом повествовании сильно смущает непонятный «переход» Щербакова через Чудское озеро. Деревня Скамья находится от Козлова Берега примерно в 6 километрах по одной и той же восточной стороне озера. И на тот момент оба берега контролировались немецкими войсками.
То, что новому человеку не доверили сразу оружие — это абсолютно нормальная практика, прежде всего он должен был пройти проверку. Тем более командный состав партизанских отрядов был, как правило, из офицеров НКВД.

21 апреля на допрос снова была вызвана Ксения Северикова, следователь спросил её: «17.05.1949 вы заявили в органы МГБ, что Щербаков Александр вступил в … "Омакайтсе"... ». Похоже Ксения начала понимать, что можно попасть на статью о предоставлении ложных сведений, поэтому включила «задний ход»: «В начале ВОВ я была эвакуирована на Урал и поэтому лично сама не видела и не знаю … Заявление … я сделала потому, что … отец его был крупным кулаком ...». И далее стала ссылаться на других односельчан, которые видели и были в курсе.

В тот же день опрашивали Павлову Анну Михайловну, родилась в 1916 году в д. Козлов Берег, Гдовского р-на, образование 5 классов. Она сказала, что Александра  Щербакова знала примерно с февраля 1944 года через свою подругу Семёнову Клавдию (расстреляна немецкими властями в 1944 году). Опять называется фамилия — Семёнова, вроде бы подруги лучше знать, как правильно. Далее, на вопрос о лошади Щербакова, Павлова заявила, что про это ничего не знает и более того ей вообще неизвестно, была ли у него лошадь или нет. После этого следователя заинтересовал житель д. Козлов Берег Прокопий Толстов. До этого эта фамилия нигде не упоминалась и с чего у следователя возник интерес к нему — непонятно. Павлова сказала, что односельчанина Толстова она знает, ему примерно 60 лет, проживает в родной деревне и работает в колхозе им. Ворошилова. Еще ей было известно, что Прокопий Толстов в период немецкой оккупации проживал у Щербакова и якобы был с ним в родстве.
Также Павлова добавила, что они не имели свободного прохода в д. Скамья, а Щербаков спокойно ходил через бывшую границу СССР с Эстонией, хотя при немецкой власти граница существовала и охранялась членами «Омакайтсе» и власовцами.

Несколько допросов свидетелей провёл следователь МГБ Ляпчихин, совершенно точно местный житель, уроженец дер. Васкнарва (Сыренец). Инициалы в документах не указаны, однако можно смело предположить, что это был Ляпчихин Александр Иванович (1924–2021), впоследствии дослужившийся до должности заместителя председателя КГБ ЭССР по кадрам и звания генерал-майор. Для него большинство допрашиваемых были хорошо знакомы еще по довоенной жизни в Принаровье.

25 апреля именно перед Ляпчихиным предстал Чапурин Иван Никифорович (его воспоминания о партизанах), 1912 г.р., уроженец д. Кароль, проживал в Гефсимании, член ВКП(б) с 1944 г., образование 6 классов, секретарь волкома КП(б) в Васкнарва, награждён орденом «Красная Звезда» и тремя медалями. С 1942 г. по октябрь 1944 г. партизан отряда «Вяльцева». Чапурин практически полностью повторил слова Никифорова, что примерно в декабре 1943 г. Александр Щербаков был арестован партизанами в д. Козлов-Берег, как неблагонадёжный элемент и доставлен в штаб отряда под охраной. Щербаков долгое время находился в отряде как арестованный. Он был задержан по доносу местных жителей дер. Козлов Берег, и они характеризовали его как шпиона. Далее Чапурин, видимо, на всякий случай уточнил, что о партизанской деятельности Щербакова ему ничего неизвестно. На территории Гдовского района Щербаков в операциях не участвовал, а в Эстонии отряд разделился, и они были в разных группах.
Еще Чапурин вспомнил такой эпизод: «… когда Щербаков совместно с другими партизанами поехал в д. Втроя фамилию этого партизана …. я не помню и на обратном пути каким-то образом Щербаковым был тяжело ранен партизан и через 2 дня он умер».

В этот же день был опрошен Калбин Сергей Федорович, родился в 1927 г. в дер. Втроя, образование 5 классов, спецсвязист Нарвской конторы связи, имеет медаль «За Победу над Германией». Партизан отряда «Вяльцева» 1 эстонской бригады с февраля по октябрь 1944 года. Калбин сделал определённое заявление следственным органам: «Примерно 6 февраля 1944 года по неизвестной для меня причине мой брат Калбин Иван Федорович, будучи партизаном в отряде "Вяльцева" совместно с Щербаковым Александром … и его братом Михаилом … поехали на лошади в д. Радовель … хоронить мать Щербаковых … и по пути Щербаков Александр каким-то образом тяжело ранил моего брата Калбина Ивана … в живот из автомата, который через два дня умер. Будучи мой брат в тяжелом состоянии говорить не мог, как это всё произошло, а в отряде на это не придали особенного значения … факт не разбирался. Прошу привлечь виновных к ответственности». Про этот эпизод рассказывал Дроздик Н.А. Следует отметить, что следствие не придало этому рассказу никакого значения, и больше про это нигде не упоминалось.

К делу была приобщена производственная характеристика, выданная в мае 1950 года: «Тов. ЩЕРБАКОВ Александр Васильевич 1914 года рождения, Вирумаевского уезда, волость Раю, деревня Скамья ЭССР.
За период работы с 3-го июля 1948 года по 16 декабря 1949 года в Отделе Топлива Комбината "Кренгольмская Мануфактура" ЩЕРБАКОВ А.В. показал себя хорошим работником, к работе относился добросовестно, выполнял все требования и указания безоговорочно, прогулов и опозданий на работу не имел. И.О. Нач. Отдела Топлива: Петухов».

Также в деле имелась справка, которую составили в Загривском сельсовете: «Щербаков Александр Васильевич 1914 года рождения уроженец д. Скамья … из крестьян-ремесленников. В период немецкой оккупацией проживал в дер. Скамья … в состав семьи его входят отец Щербаков Василий Никитич был арестован в 1941 году … мать Щербакова Мария Ивановна расстреляна немцами в 1944 году в январе, брат Щербаков Николай Васильевич, призван в ряды Красной Армии в 1941 году, Щербаков Михаил Васильевич проживает в ЭССР. Пред. Загривского с/с … Вишняков».

Для уточнения ряда вопросов 5 июня 1950 г. на допрос к следователю был доставлен Александр Щербаков. Относительно того, что он не эвакуировался при наступлении немцев подследственный ответил, что в тыл Советского Союза он не мог отступить, так как не было дано приказа об отступлении. Далее Щербаков отрицал какую-либо связь с Аренди: «... на квартиру я ни разу не ходил, ... и Аренди ко мне не приходил и я с ним не пьянствовал». Про швейную машинку, он опять повторял свою версию, мол стоял на улице и не более того: «... мать мне говорила, что эта швейная машина была куплена у Северикова еще моим отцом и на это у неё был документ …». В арестах и задержании не участвовал, и когда арестовывали жителей стоял со всеми.  Также Щербаков решительно утверждал, что он не грабил население и членом «Омакайтсе» вообще не состоял. Про своё вступление в партизаны сообщил следующее: «Советскими партизанами я … не арестовывался … в декабре 1943 года, когда я находился в дер. Козлов Берег, то меня там встретили ... партизаны Никандров А.И. и ... которые предложили мне идти вместе с ними … допрашивал командир отряда …. я ушел из дома в виду того, что меня хотели арестовать немецкие власти, но я от ареста уклонился и хотел уйти и присоединиться к партизанам … под стражей в отряде я не находился … мне было выдано оружие, в начале винтовка, а позднее получил автомат … меня так же как и других посылали на посты по охране». Далее Щербаков отрицал переход линии фронта: « …. неоднократно ходил в дер. Козлов-Берег к своей знакомой девушке Семеновой Клавдии, проживающей также на оккупированной немцами территории ...». Однако позднее он вместе с партизанами действительно заходил в тыл немцам через озеро. Для следствия Александр Щербаков оказался неожиданно «крепким орешком», он никак не хотел ни в чём сознаваться, хотя находился в СИЗО уже больше полугода и должен был понимать, что просто так его домой вряд ли отпустят. 

Настала череда очередных очных ставок, которые проходили 12 и 13 июня 1950 года. На первой из них Александр Камбис указал, что неоднократно видел, как Щербаков совместно с полицейским Аренди проходил мимо деревни по направлению к старой эстонской границе, но зачем — не знал. Щербаков традиционно ответил, что  никогда не ходил с Аренди и никакой связи с ним не поддерживал. Следующая ставка состоялась с Иваном Сахаровым. Тут опять звучало уже традиционное обвинение в пьянках с Аренди, что Щербаков опять-таки нисколько не признал.

Еще одна очная ставка была проведена с Александром Никандровым. Он опять подробно повторил, как привез Щербакова в партизанский отряд, отметив, что тот подозревался как немецкий шпион, который уже третий раз переходил из Эстонии через Чудское озеро и приходил к Клавдии Семёновой. Становится понятно, что Никандров смутно понимал тогдашнее географическое положение — для него Эстония была только за Чудским озером, а про нахождение правобережного Принаровья в Эстонии он и понятия не имел. Далее Никандров добавил, что при задержании Щербаков никакого сопротивления не оказывал, а только спрашивал за что его арестовали. На следующий день в обед Никандрова вызвали в штаб отряда и начальник штаба поручил взять Щербакова в своё подразделение и держать его под особым наблюдением, чтобы он не мог уйти из отряда. Щербаков был в подчинении Никандрова примерно 3 недели, никакого оружия не имел, использовался на хозяйственных работах в отряде, на выполнение боевых заданий не направлялся. Затем Щербакова отправили в эстонский национальный отряд. В ответ сам Щербаков подтвердил, что работал на хозяйственных работах: «Кроме того я один раз ходил на выполнение боевого задания, разбирать мост через речку … был передан в распоряжение 1-ой эстонской партизанской бригады, где я продолжал свою службу и по заданию ходил в тыл противника на территорию ЭССР ...». В свою очередь Никандров отметил, что  действительно кто-то из партизан ходил разбирать «Чортов мост», как его называли, но задание полностью выполнено не было, так как  вручную это было не возможно, а мост нужно было подрывать.

14 июня 1950 года в деле появляется документ под названием «Постановление по пере предъявлению обвинения». Впрочем, хоть и «пере», но ничего принципиально нового там не было. Всё так же отмечалось,  что Щербаков А.В. как сын кулака остался на оккупированной территории, поддерживал связь с Казе и Аренди. Участвовал в задержании и аресте группы советских граждан на старой эстонской границе. Опять же отобрал швейную машинку. В 1943 году трижды переходил линию фронта в тыл Советских войск и был задержан партизанами как сомнительная личность. Но Щербаков себя виновным не признал и утверждал, что линию фронта не переходил. На следующий день это «пере... обвинение» было предъявлено Александру Щербакову. Он, как мог, защищался, и упорно отвергал все обвинения: остался в оккупации, так как не было команды на эвакуацию, связь с указанными лицами не поддерживал, швейную машинку лично не отбирал, никого не задерживал. В деревню Козлов Берег действительно ходил, но эта деревня и его родная Скамья были на территории временно оккупированной немцами. Следом за этим Щербакову дали ознакомиться со следственным делом, выделив на чтение 144 листов, аж целых три часа.

Создалось впечатление, что в какой-то мере следствие оказалось в тупике. Время окончания следствия постоянно продлевали, добавляя к сроку по одному месяцу. Для этого каждый раз приходилось составлять запрос прокурору. Тут еще 6 июля 1950 года Министерство госбезопасности ЭССР направило начальнику Вируского и Нарвского отделов МГБ грозное письмо, в котором требовало в 10-дневный срок разобраться, кто допустил волокиту в отношении дела Щербакова А.В.

Провели еще несколько допросов свидетелей: 25 июля — Воронцов Михаил Михайлович, родился в 1914 г. в д. Скамья, образование 6 классов. Он указал, что лично видел, как капитан Казе несколько раз заходил к Шербакову осенью 1941 года. Также видел Щербакова на площади, где именно, не помнил. 31 июля снова Иван Чапурин, который ничего особо нового к своим прежним показаниям не добавил. 14 августа 1950 г. давал показания новый свидетель Леманов Петр Максимович, родился в 1912 г. в дер. Скорятино, работал сапожником в артели «Сангар» в Тарту. Леманов сообщил, что Щербаков происходит из семьи портного. Сам Александр до 1940 года нигде не работал и проживал вместе с отцом. Леманов не мог сказать, почему Щербаков не был мобилизован, но как он помнил в 1941 году в дер. Скамья мобилизация не проводилась. Он сам на тот год также имел призывной возраст, но никто ему не объявил о мобилизации в ряды Советской Армии.  С начала оккупации и до января 1944 года Леманов всё время проживал в дер. Скамья. После этого он был эвакуирован немцами в дер. Райбуши, около Муствеэ. Леманов подтвердил, что в дер. Скамья был полицейский по имени Аренди, сын учительницы из той же деревни, а полицейского по фамилии Казе он вообще не знал. Так же свидетель не смог указать на какую-либо преступную деятельность Щербакова и его связь с Аренди.

Следствием был направлен запрос в архивный отдел МВД СССР и следственный отдел МГБ ЭССР: нет ли у них случайно каких-либо компрометирующих материалов на Щербакова А.В. И тут же последовала нужная находка! Разбирая доставшийся в руки МГБ архив эстонской политической полиции, было обнаружено дело Александра Тайнова (об этом подробно на этой странице). А там в самом начале был протокол допроса Щербакова, составленный полицейским Аренди. В этом протоколе Щербаков указал на то, что Тайнов ходил по городу с красной лентой на рукаве. Это был уже практически документально зафиксированный донос, и с точки зрения следствия очень важная улика. На основании этого, 10.09.1950 г. было составлено постановление о принятии дела к производству.

Через 5 дней Щербаков был вызван на допрос, где он рассказал: «Тайнова Александра я знаю, он проживал в дер. Переволоки … Насколько мне помнится, Тайнов во время немецкой оккупации был арестован немцами, но точно не помню когда это было и какова было его дальнейшая судьба я не знаю. Нет, допросам сотрудниками немецкой полиции я не подвергался в отношении каких либо лиц, но однажды меня допрашивал полицейский Аренди в отношении пропавшего у гражданина Любомудрова котла и подозревавшего меня в этой краже … в отношении Тайнова … меня никогда в полиции не допрашивали». Следователь указывает подследственному: «… В декабре 1941 года  … Аренди допрашивал вас в отношении Тайнова». На это Щербаков отвечал: «Нет, … он меня не допрашивал …». Щербакову предъявляется подлинник протокола допроса. На это последовал четкий ответ: «… не опознаю … подпись является не моей, и я этого протокола не подписывал …».

Казалось бы, вот вон — столь нужный «козырь»: документ, доказывающий сотрудничество Щербакова с эстонской полицией. Всё — «клиента» можно отправлять по этапу на лесоповал, где его, по всему, уже давно заждались. Но почему-то следователь решил довести законность всех процедур до конца и назначил почерковедческую экспертизу.  

И вот 20 ноября пришёл результат из 5-го отдела МГБ ЭССР «на сравнительное исследование подписей». Эксперты сравнили  подпись A. Štšerbakov «под протоколом допроса от  15/XII-41 г. в архивно-следственном деле №2044 немецкой полиции СД» и «образцы подлинных подписей Щербакова Александра Васильевича на одном листе бумаги». Результат был в какой-то мере обескураживающим: «В результате сравнительного исследования вышеуказанных подписей установлены существенные различия между ними, как по общим, так и по частным признакам, что может служить основанием для заключения о различии сравниваемых подписей». То есть получалось, что Аренди в 1941 году подделал подпись Щербакова, несмотря на кажущиеся тёплые взаимоотношения. Конечно, эксперты на всякий случай подстраховались и уточнили, что учитывая разницу почти в 10 лет, могли быть и некоторые изменения в подписи. В какой-то мере это была крупная неудача для следствия. Еще пытались найти подлинные образцы почерка Щербакова начала 40-х годов, но безуспешно. Таковых не обнаружили — все его бумаги сгорели в начале 1944 года, когда немцы при отступлении сожгли принаровские деревни. Как бы там не было, но фотокопия протокола допроса от 15-го декабря 1941 года на всякий случай приобщили к вещественным доказательствам.

Нельзя сказать, что Щербаков просто сидел в тюрьме №2 гор. Нарвы и наблюдал, как на него «шьют» дело, он со своей стороны стал строчить различные жалобы. Так 31 октября последовала целая петиция на имя генерального прокурора СССР. Там он, в частности, писал: «... На предварительном следствии когда вел следствие майор Димитриев мое дело. Данные ложно … показания, даденые против меня были целиком и полностью опровергаются ... свидетелями ... Но следственные органы, видя то, что по данному предъявленному обвинению я являюсь полностью оправдан и не подлежу преданию суду, они всеми всяческими методами хотят осудить обвинять в чем-либо, и в августе месяце 1950 г. не помню какого числа, мне было предъявлено второе обвинение, которое целиком и полностью является клеветой против меня, что якобы я Щербаков Александр Васильевич в 1941 году на гражданина Тайнова Александра написал в немецкую полицию заявление ... я совершенно виновным себя в предъявленном обвинении не признаю, несмотря на то, что моя подпись является подделкой ... прошу ... проверьте мое дело, которое является целиком и полностью вымышленным против меня, ибо те лица которые дали органам свои ложные показания на меня они хотели замаскировать свои следы преступления мной, но ихняя гнилая клевета останется беспоследствия, и они ли сегодня, или завтра должны предстать перед судом сами ... не чувствую, за собой никакой вины прошу Вас как можно быстрее, ибо уже как 11 месяцев я нахожусь в заключении без какой либо вины». На какие преступления намекает Щербаков — сложно сказать. Очень возможно, он что-то знал про неблаговидное поведение некоторых своих земляков, например, Фёдора Северикова во время немецкой оккупации, в частности, про того, что тот хоть и не напрямую, но направил власовцев на поимку партизана Александра Щербакова. При этом в письме на имя прокурора нет никаких намёков на «особые», незаконные методы ведения следствия. То, что долго — это да, но в пределах тогдашнего процессуального кодекса.

Однако ещё покопавшись в архивах, поступила хорошая для следователя МГБ весть. Фамилия Щербакова встретилась в одном следственном деле еще времён войны. 3 июля 1944 года СМЕРШ проводил допрос обвиняемого Гладышева Павла Петровича (родом из д. Скарятино). Тогда он сообщил, что связником к него должен был быть Вороньков (видимо, житель дер. Ямы), которого он знал лично. Если же Вороньков не сможет, то должнг придти другой человек с паролем «Гитлер» и ответом «Максим». Конспирация, прямо скажем, была своеобразной! В марте 1944 года Гладышев с другими жителями находился в лесу около деревни Тёщино. Он встретился с Вороньковым, передал тому интересующее его сведения. В конце Гладышев поинтересовался, как Воронькову удалось пробраться на советскую сторону. На это Вороньков сообщил, что он перешёл через Чудское озеро, и в этом ему помогли два партизана по фамилии Щербаковы из деревни Скамья, и также назвал фамилию партизана Вяльцева. При этом Вороньков сказал, что один из Щербаковых и приходил за Гладышевым в лагерь. Довольно странный рассказ — любая нелегальная работа подразумевает неразглашение лишних сведений, а тут Вороньков чуть ли не в деталях раскрыл Гладышеву все «карты» и назвал имена своих помощников. Всё это отдает каким-то дешёвым сценарием непонятно только кем сочинённым.

17 июля 1944 года состоялся еще один допрос Павла Гладышева. На нём он, в частности, показал: «В конце сентября или начале октября 1941 г. я ехал на пароходе из г. Нарвы с товаром для кооператива. Подъезжал к деревне Скорятино я подошел к кассе и стал платить деньги за провоз товара. В это время из каюты первого класса вышел мужчина, примерно 30 лет, выше среднего роста, прилично одетый, с небольшими усиками, на правой руке у него была повязка белого цвета с номером, но сейчас я номер не помню. Такие повязки носили члены организации „Омакайтсе“. Посмотрев на этого мужчину, я обращался к кассиру Реньковой Ольге спросил кто этот человек. На это мне Ренькова ответила: „Что ты не знаешь, что отец у Щербакова был арестован в начале 1941 г. органами Советской власти, как спекулянт“. Поехав до дер. Скорятино я сошел с парохода, а Щербаков остался на пароходе». Про второго брата было сказано следующее: «17-20 марта 1944 г. около дер. Тещино, когда приходил Вороньков, который мне и сказал, что ему помогли перейти Чудское озеро два брата Щербаковы и что один из них и приходил за мной». На вопрос следователя был ли это тот же Щербаков, который был на пароходе Гладышев ответил: «Нет, это был другой Щербаков. Рост у этого был ниже, в плечах он был шире чем первый Щербаков и у первого лицо было чистое, а у второго на лице был шрам. Сейчас я не могу припомнить на какой именно части лица был шрам, но что он есть это я запомнил хорошо». Затем Павел Гладышев добавил такие сведения: «Осенью 1943 г. мне рассказывал Любомудров Геннадий — приказчик Скамейского отделения кооператива о том, что братья Щербаковы поддерживают тесную связь с политической полицией и немецкими офицерами, особенно с немецким комендантом. Несмотря на то, что Щербаковы нигде не работают, а денег у них много. Вместе с политполицией и немецкими офицерами занимаются изготовлением самогона, хотя населению и запрещено заниматься приготовлением самогона. Примерно в декабре месяце Любомудров Геннадий мне рассказал, что братья Щербаковы ушли к партизанам в лес, но с какой целью Щербаковы это сделали ... неизвестно». Тут звучит явный намёк, что Щербаковы попали в партизанский отряд не просто так, а как немецкие шпионы или провокаторы.

Вроде было бы очень хорошо устроить очную ставку между Щербаковым и Гладышевым, но далее в деле имеется справка: «Гладышев Павел Петрович был арестован органами МГБ ЭССР в 1944 году … содержался в тюрьме города Ленинграда где и умер в том же 1944 году».

Следствию ничего не оставалось, кроме как «колоть» подозреваемого.  19 декабря 1950 года на допрос в очередной раз был вызван А. Щербаков. Следователь опять спрашивал про Тайнова, на это Щербаков сообщил: «Тайнова Александра я знал до 1941 года примерно лет около 10 …. занимался сельским хозяйством … Точно не знаю, когда немцы арестовали Тайнова … Состоял ли Тайнов Александр бойцом истребит. батальона или как называли тогда "Народная защита" я не знаю … на протоколе мои данные … Однако я не давал полицейскому Аренди каких-либо показаний в отношении Тайнова. Вообще ... с Тайновым я не встречался с 1940 года …». Далее стали подбираться к новым сведениям, полученным из приведенных выше допросов. Офицер МГБ захотел узнать про шрам на левой щеке. На это Щербаков сообщил, что еще при буржуазной власти в Эстонии он в 1935 году служил в Эстонской армии, и у него на левой щеке образовался нарыв. Когда же этот нарыв прошел, то на его месте и образовался шрам. Далее Щербаков заявил, что Воронькова он не знает. Затем рассказал: «Гладышева я знал, имя его Павел, он проживал в Скорятино … служил в магазине вместе со своей женой. Когда я служил в партизанском отряде зимой 1944 г. в начале февраля или же в конце января, по заданию … группа партизан захватила Гладышева …. и доставили в партизанский  отряд … На допросе Гладышев показал, что у него имеется два мешка сахара, спрятанного в каком-то подвале и еще что-то кроме этого … несколько партизан были направлены на то место … но ничего не нашли». Тут имеются довольно странные объяснения. Павел Гладышев из д. Скарятино в это время уже совершенно точно был под арестом, а ещё вероятнее, что и скончался. Кто еще тогда пытался сдать партизанам сахар по словам Щербакова?

Новый допрос Щербакова состоялся 15.01.1951 после очередного письма Александра Щербакова прокурору. Он сразу заявляет следователю МГБ, что неоднократно писал жалобы на имя прокурора ЭССР с просьбой ускорить окончание следствия. Также он просил вызвать «своих» свидетелей:
«1. Вишняков Василий Никандрович, прож. дер. Втроя может показать, что я проживал в д. Скамья и никого из Советских граждан не арестовывал, в «Омакайтсе» не состоял, в немецкой армии не служил …
2. Дунайский Илья Григорьевич … швейная машина была куплена моим отцом у Севериковой Ксении …
3. Воронцов Михаил Михайлович … он мне вручил повестку в ноябре 1943 года и предупредил, чтобы я по этой повестке не являлся в волостную управу, т. к. меня могут арестовать. После этого … я ушел в партизаны …
4. Павлов Павел …. может показать от кого у меня куплена лошадь, которую украл Любомудров Генадий Иванович, с которого я сейчас получаю по суду 10000 рублей из его зарплаты в размере 10% ежемесячно.
5. Дорофеева Парасковья … швейная машина была куплена от Севериковой Ксении моим отцом и эта купля состоялась в доме Дорофеевой».
Про пересечение линии фронта Щербаков вдруг вспомнил, что в январе или феврале 1944 года их партизанский отряд переходил в немецкий тыл в районе деревни Катазена. Также он добавил: «Лично же я и мой брат Щербаков Михаил, по заданию командования нашего отряда в январе 1944 года ходили через Чудское озеро в разведку, т. е. установить самое узкое место реки Наровы для того, чтобы перейти линию фронта». Опять непонятно, то ли через реку, то ли через озеро — как-то путанно это звучит, особенно для местного жителя.

Часть из указанных в письме в прокуратуру лиц уже опрашивалась следствием. Однако, видимо, эта петиция сыграло определенную роль, и было решено выслушать дополнительных свидетелей, которых упомянул Щербаков. Первой стала Дорофеева Параскева Михайловна, родилась в 1893 г. в дер. Скамья, проживала в Нарве, уборщица. Она сообщила: «… при буржуазной власти в Эстонии … в каком году я … не помню. Севериков Алексей взял у Щербакова Василия какую-то сумму денег … Для того, чтобы Щербаков Василий дал деньги взаймы Алексею Северикову мой муж являлся поручителем в этом вопросе и уговорил Щербакова одолжить деньги Северикову. В качестве залога Севериков Алексей принес к нам в дом швейную машину, которую мы хранили более чем полгода. Уточняю, швейную машину … к нам принес сам Щербаков Василий и оставил у нас на сохранность в качестве залога … примерно полгода спустя Севериков пришел к нам и взял обратно швейную машину. Заплатил ли он деньги Щербакову … я не знаю. В 1940 году … я из деревни Скамья выехала на жительство в гор. Нарва».

Следующим в кабинет следователя был вызван Дунайский Илья Григорьевич, родился в 1904 г. в дер. Скамья, жит.  в гор. Раквере, работал надзирателем тюрьмы №5 МВД ЭССР. Он подтвердил, что примерно в 1936 году Алексей Севериков брал у Василия Щербакова взаимообразно деньги, но сколько именно он не знал, а в залог Севериков оставил швейную машину, которая хранилась у Ефима Дорофеева, проживающего в дер. Скамья. На уточняющий вопрос ответил, что ему неизвестно, состоял ли Щербаков в «Омакайтсе».

Еще один свидетель Павлов Павел Павлович, 1894 г.р, Калининской обл., неграмотный, плотник. Но это оказался явно не тот, кого имел в виду Щербаков, так как сразу заявил, что Александра Щербакова он попросту не знает.

А Щербаков опять строчит «маляву» прокурору Эстонской ССР: «... Все предъявленные мне обвинения были опровергнуты, что я совершенно безо всякой вины был арестован по злому, доносу на меня гражданкой Севериковой Ксенией».

Вслед за этим 26 марта Щербакову в очередной раз дают ознакомиться с материалами дела, видимо, с новыми 192 листами. На всё про всё только один час — ибо не библиотека, нечего долго засиживаться за чтением.

6.04.1951 г. датируется обвинительное заключение по следственному делу № 11581 по обвинению Щербакова Александра Васильевича. Что же в этом документе вменяли ему в вину? При сомнительных обстоятельствах остался на оккупированной немцами территории, поддерживал связь с сотрудником немецкой полиции Аренди. Вместе с ним выезжал на бывшую эстонскую границу, где присутствовал при задержании группы советских граждан. То есть не задерживал или арестовывал, а всего лишь присутствовал, что-то вроде простого наблюдателя или зеваки. Далее, используя связь с Аренди, отобрал у Фёдора Северикова швейную машину и отнёс её в дом к своей матери.
Потом самое интересное, что в 1942 году неоднократно переходил линию фронта с оккупированной немцами территории ЭССР в тыл Советских войск. Где была линия фронта в том году, похоже, человек, сочинявший это обвинение даже не удосужился проверить. Далее говорится о содержание Щербакова в партизанском отряде под особым наблюдением. Не аресте, как утверждали некоторые свидетели, а всего лишь наблюдении. Также утверждалось, что Щербаков в начале 1944 года участвовал в переброске через линию фронта немецкого разведчика Воронкова (указано, что он осужден), это мол подтверждается показаниями Гладышева П.П. По предъявленному обвинению Щербаков признал себя виновным частично (не очень понятно в какой части, если только в том, что он заносил домой швейную машинку) и изобличается показаниями свидетелей (и то далеко не всеми).
В итоге предлагалось направить дело прокурору ЭССР на предмет утверждения обвинительного заключения и передачи дела на рассмотрение Особого Совещания при МГБ СССР.
Следователь МГБ старший лейтенант Ратманов, его начальники майор МГБ Пупышев и подполковник МГБ Смирнов предлагали: «Меру наказания ЩЕРБАКОВУ Александру Васильевичу определить 5 лет ссылки обвиняемого Щербакова ...». После почти полутора лет следствия это выглядело более чем скромным результатом. В то время обычным наказанием за сотрудничество с немецкими оккупантами, если не было отягощающих обстоятельств, были 10 лет лагерей. А тут — всего пять ссылки. Это, конечно, не совсем оправдание, такого допустить было нельзя, ибо, как предписывают Лаврентию Берии или А. Вышинскому фразу «был бы человек, а статья найдется».

И тут 11 апреля следует просто оглушительный для следствия госбезопасности ответ из прокуратуры: следственное дело было возвращено, а обвинительное заключение прокурором не утверждено. Скажем прямо — это было полное фиаско! Столько потрачено сил и времени — а тут надо начинать всё заново. А тут еще в мае 1951 г. от Щербакова А. В., заключённого тюрьмы №2 г. Нарвы последовало очередное заявление, теперь уже в особое совещание в г. Москва. Он жаловался, что длительное пребывание в тюрьме сильно сказалось на его здоровье и просил не освободить его, а скорее разобраться в деле, осудить и отправить в лагерь. Видимо, условия в лагере он считал почти курортными по сравнению с тюремными.

Если кто думает, что офицеры МГБ опустили руки, — отнюдь. Большевики, а они все были членами ВКП(б), не привыкли отступать перед трудностями. Решено было подойти к делу Щербакова с другой стороны и решить вопрос, так сказать, творчески.

14.08.1951 г. составлен протокол о принятии дела к производству лейтенантом МГБ Степановым. А уже 27 августа он выдвинул новое обвинение: «... рассмотрев материалы следственного дела № 11581 и приняв во внимание, что Щербаков Александр Васильевич достаточно изобличается в том, что он находясь в камере № 12 тюрьмы № 2 города Нарва среди заключенных этой камеры проводил антисоветскую агитацию, которая сводилась к дискредитации существующего в Советском Союзе строя, распространял провокационные слухи о белом американском корабле, который по выражению Щербакова должен освободить Эстонию от русских». Обвинение выдвигалось по статье 58-10б за антисоветскую пропаганду и агитацию. На это Щербаков уже традиционно, виновным себя не признал.

Четыре сокамерника Щербакова по Нарвской тюрьме показали, что он вёл среди них откровенно антисоветскую агитацию. При этом двое из них были этническими латышами: один — 1924 г.р., а другой — 1927 г.р. Что же, по словам этих, так сказать, свидетелей наговорил Щербаков, пребывая в тюрьме: «... русские захватили Эстонию насильно и что эстонский народ не звал русских, но они силой его захватили, захватив тут все богатства …. ожидает прихода в Эстонию белого американского корабля … У русских ничего не было и никогда не будет ... Всё равно эстонский народ будет освобожден от русской нищеты ... Эстония до Советской власти жила прекрасно, а в Советском Союзе русские жили плохо … ». 

Понятно, что Щербаков не питал особой любви к советской власти, которая арестовала его отца. И это он ещё явно ничего не знал о судьбе двух своих братьев, расстрелянных во время войны как раз за антисоветскую агитацию (см. выше). Очень сомнительно, что Щербаков, будучи этническим русским, мог сказать про белый американский корабль и скорое освобождение эстонского народа. Конечно, следователям МГБ доводилось слышать что-то подобное из уст эстонцев или может быть латышей. Поэтому, не особо заморачиваясь, решили вложить эти слова в уста Щербакова. Понятно, что надавить на заключённых, тем более латышей, которые были оторваны от дома и своей языковой среды, пообещав им какие-то поблажки — для следователя было совсем не сложно. Для них Щербаков был никто и наговорить на него то, о чём их настоятельно попросили, им не представляло особой проблемы. Хотя на это повелись далеко не все, кого вызывал на допрос следователь. Один из допрашиваемых сказал, что ничего не знает и не слышал. Другой, кстати, эстонец 1911 г.р. из Пярнумаа «соскочил» с темы, заявив, что он русским языком не владеет. Получалось, что молодые латыши хорошо понимали по-русски, а взрослый эстонец — нет.

Уже 29 августа было готово обвинительное заключение по делу№11581. Сталинский «стахановец» от МГБ Степанов показал своим коллегам, как надо работать ударными темпами, а не «тянуть кота за все подробности». В заключении, на всякий случай, повторили все эпизоды военного времени, их не то чтобы совсем простили и забыли, но обвинялся Щербаков в следующем: «Будучи враждебно настроенным по отношению к Советской власти, в 1950–1951 годах находясь под стражей в камере № 12 тюрьмы № 2 МВД ЭССР города Нарвы среди заключённых систематически высказывал антисоветские измышления, восхвалял жизнь при реакционном режиме буржуазной Эстонии, при этом возводил клевету на Советскую власть, распространял провокационные слухи среди заключённых о белом американском корабле, который по выражению ЩЕРБАКОВА должен освободить Эстонию от русских, клеветал на колхозный строй ...».  Никаких предложений по мере наказания тут не последовало.

Еще до начала заседания следователь Степанов передал председателю суда записку, мол заключенный Щербаков в процессе судебного заседания может сослаться на то, что его мать была расстреляна немцами. Однако, по показаниям полицейского Аренди, мать Щербакова занималась доносами на советских активистов. Фактически советский офицер, коммунист оправдывал убийство фашистами женщины без суда и следствия.

14 сентября 1951 года в Таллине состоялся суд — скорый и относительно справедливый. В тот же день был вынесен приговор: «ЩЕРБАКОВА Александра Васильевича на основании ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР лишить свободы в ИТЛ сроком на десять (10) лет с поражением его в правах ...  сроком на пять (5) лет. Взыскать с ЩЕРБАКОВА в пользу юридической консультации поселка Силламяэ за выступление адвоката Келлем 200 рублей. Срок отбытия наказания по приговору ЩЕРБАКОВУ исчислять с 16 декабря 1949 года. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Лишить ЩЕРБАКОВА медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Для отбытия срока наказания Щербакова А.В. направить в общий лагерь МВД СССР». Примечательно, что роль адвоката в ходе судебного заседания, получившего, кстати, гонорар в 200 рублей, фактически свелась лишь к просьбе к суду учесть, что подсудимый принимал участие в боях в рядах Советской армии.

Но и на этом эта история не закончилась, ставить точку в деле еще рано. В СССР прошли политические перемены, умер И.В. Сталин, и пошла массовая волна пересмотра прежних приговоров. 28-го июня 1954 года состоялось заседание Эстонской республиканской комиссии по пересмотру дел. В том числе  там изучили дело: «... по обвинению Щербакова Александра …. осужденного … на 10 лет лишения свободы в ИТЛ с поражением в правах сроком на 5 лет». Комиссия вынесла своё решение: «Дело представить Генеральному Прокурору СССР с проектом протеста на предмет отмены приговора Верховного Суда ЭССР о прекращении дела за недоказанностью состава преступления».

В свою очередь заместитель генерального прокурора СССР генерал-майор юстиции Н. Хохлов 30 ноября 1954 г. под грифом секретно  направляет в Президиум Верховного Суда Эстонской ССР ПРОТЕСТ (в порядке надзора) по делу ЩЕРБАКОВА А.В., в котором указывал: «Приговор Верховного суда ЭССР по делу Щербакова подлежит отмене по следующим основаниям:
Из материалов дела видно, что в камере № 12 находилось в заключении 40-45 человек. Однако показания свидетелей Хохлова и Гаранина не были подвергнуты проверке путём допроса дополнительных свидетелей. Таким образом для обвинения Щербакова в проведении антисоветской агитации достаточных оснований не имеется». Далее прокурор просит: «н/об. приговор Верховного суда Эстонской ССР от 14 сентября 1951 г. по делу Щербакова А.В. отменить и дело производством прекратить за недостаточностью улик». Н/об — вероятно надо расшифровать, как недостаточно обоснованный приговор. То есть речь шла не о полной отмене приговора и реабилитации, а как бы частичной. Вина вроде бы была, но надлежащим образом её не доказали. Далее прилагалась справка: «осужденный Щербаков А.В. содержится под стражей по адресу: г. Омск, п/я VX-16/7».

15 декабря  вышло постановление Президиума Верховного суда ЭССР: «Приговор … прекратить. Щербакова из-под стражи … немедленно освободить». Уже через два дня под грифом «срочно» в Омск была отправлена телеграмма с указанием освободить заключенного Щербакова. В ответ было прислано такое сообщение: «Председателю Верховного суда Эстонской ССР. Сообщаем, что копия постановления Президиума Верховного Суда … нами получена 27 декабря 1954 года, … освобожден из-под стражи 28 декабря 1954 года и убыл на постоянное жительство в г. Омск».

Таким образом, Александр Щербаков отбыл в заключении пять лет — ровно половину своего срока. Именно такой срок ему первоначально и предполагалось назначить, правда, не лагерей, а ссылки. Дальнейшая его судьба неизвестна. Можно только предположить, что он остался жить в Омске или где-то ещё в Сибири и в Эстонию так и не вернулся.